Горят огни зари вечерней,

В тумане прячутся деревни,

И все темней, темней вдали.

За пашнями, из-под земли,

Выходит пламя полосами

И начинает тут и там

Краснеть по темным облакам,

По синеве над облаками,

И смотришь - неба сторона

Висит в огне потоплена.

Сквозь сумрак поле зеленеет;

Угрюмо на краю небес

Насупился кудрявый лес;

Едва приметный, он синеет.

Как будто туча приплыла

И в поле ночевать легла.

Соха на пашне опочила,

Дорожка торная мертва.

Вдруг начал перепел: вва! вва!

И смолк.

Но пыль, как дым, покрыла

Весь город; так и ест глаза!

Д[ворянско]й улицы краса,

Поникли тополи печально,

Наводит грусть их жалкий вид,

На стеклах кое-где горит

Зари румяной луч прощальный,

Напоминая цвет лица

Полуживого мертвеца.

Угрюмо смотрит с тротуара

Чугунных пушек ряд немой,

Угрюмо ходит часовой

На каланче и - весть пожара

И днем, и ночью черный флаг

Готов он вздернуть. Что ни шаг

Всё вывески. Вот подъезжает

Телега; вдруг, как из земли,

Рука и палка вырастает;

Телега скрылася вдали.

Уже прохладен воздух сонный,

И месяц отражен рекой,

Но камень, солнцем накаленный,

Доселе тепел под ногой.

Лукич в свой домик возвращался.

Прищурив мутные глаза,

Он шел один, беа картуза,

И сильно в стороны шатался,

И вслух несвязно бормотал:

"А вам-то что? Вы что такое?

Вишь умники! ну, погулял!

Ведь на свое, не на чужое!..

Слышь, Клим Кузьмич! каков рысак?

Плохонек? ну, вперед наука!

На то, к примеру, в море щука,

Чтоб не дремал карась... да, так!

Ты верил на слово, и ладно;

Выходит дело, ты и глуп!

А мне-то что? Мне не накладно,

Мне благо, что купец не скуп.

Э! А собаку-то, приятель!

Молчишь... сердит за рысака...

Да, ты теперь не покупатель,

И не нуждаюся пока.

Да где я?.. Что за чертовщина!

Постой-ка, осмотрюсь кругом...

Я помню, от угла мой дом

Четвертый... экая причина!

Дай сосчитаю: вот один,

Другой и третий... больше нету...

Тут пустошь и какой-то тын...

Да как же прежде пустошь эту

Я здесь ни разу не видал?..

Тьфу, пропасть! ничего не знаю!

А! догадался! понимаю!

Не в эту улицу попал".

7

Арине сердце предвещало,

Что пьян и грозен муж придет;

Чуть раздавался скрип ворот,

В озноб и жар ее кидало.

Свеча горела. За чулком

Грустила Саша под окном.

Заботам чужд, как уголь, черный,

Не унывал лишь кот проворный:

Клубком старушки на полу

Играл он весело в углу.

"Иду!.. - раздался на крылечке

Знакомый крик. - Огня подать!"

И Саша бросилася к свечке,

Отца готовая встречать.

Дверь распахнулась - он явился:

Лоб сморщен, дыбом волоса,

Дырявый галстук набок сбился,

И кровью налиты глаза.

"Без картуза!" - всплеснув руками,

Старушка молвила.

"Молчать!

Я дам вам дружбу с столярами!

Тсс!., смирно!., рта не разевать!.."

- "Постойте! - Саша говорила.

- Я вас раздену".

- "Раздевай!..

Ну да! и галстук... все снимай!..

А ты о чем вчера грустила?"

- "Так, скучно было".

- "Врешь! не так!

Ты думаешь, отец дурак...

Целуй мне руку!"

Дочь стояла

Недвижно; только по лицу

Сквозь бледность краска выступала.

"Не стою?.. А! поцеловала!

Противно, значит... да! отцу!

Едва губами прислонилась!"

- "Ну, началось!" - сказала дочь

И отошла с досадой прочь.

"Разуй меня! куда ты скрылась?"

Но Саша медлила.

"Идешь?..

Ну, ладно. Тише! что ты рвешь!

Не надо!"

- "Полно издеваться!

Давайте!"

- "Цыц!"

- "Ведь брошу!"

- "Как?

Ну брось!., ну брось!., отец дурак,

Ну что ж? Не грех и посмеяться...

А я заплачу... не впервой...

Вот плачу... смейся! Бог с тобой!"

- "Да ляг! - промолвила старушка.

- Хоть тут - на лавке. Вот подушка".

- "Чего? учи-ко дочь свою!

А я вот песню запою:

Лучина...

- "Полно, старичина!

Грешно! какая там лучина!"

- "Молчать! я хлеба мало ел!

Вот это кто добыть умел?"

И серебро свое он вынул

И по полу его раскинул.

"На что ж бросать-то?"

- "Стой, не тронь!

Не подбирай! туши огонь!"

- "Да ляг! потушим!"

- "А! потушишь!

Украсть хотите? нет, постой!"

- "Из-за чего ты нас все крушишь?

Ну, пьян, и спал бы, бог с тобой!"

- "Кто пьян? Ты мужу так сказала?

Куда? не спрячешься! найду!"

- "Оставьте! - Саша умоляла.

- Она ушла, ушла!:, в саду".

- "Прочь от двери! ты что пристала?

А кто тебе вот это сшил?

И дочь он за рукав схватил.

- Ну, что ж, к примеру, замолчала?"

У Саши загорелся взор,

И все лицо, что коленкор,

Вдруг побелело. "Не кричите!"

- "Кто сшил?"

- "Сама!"

- "Вот раз! вот дна!"

И половина рукава

Упала на пол.

- "Рвите! рвите!

За то, что для себя и вас

За делом не смыкаю глаз!

За то, что руки вам целую

И добываю хлеб иглой,

Или, как нынче, в ночь глухую,

Вот так терплю!.. И вы родной!

И вы отец!"

Старик смутился,

Как ни был пьян, но спохватился

И плюнул дочери в глаза,

И, верно б, грянула гроза,

Но Саша за отцом следила:

Вмиг от удара отскочила

Назад - и бросилася воп.

Лукич в сои крепкий погружен.

Свеча погасла. Всё сидели

И мать и дочь в саду густом,

И звезды радостным огнем

Над головами их горели.

Но грозно, в синей вышине,

Стояла туча в стороне;

Сверкала молния порою

И сад из мрака выступал

И вновь во мраке пропадал.

Старушка робкою рукою

Крестилась, вся освещена

На миг, и, пробудясь от сна,

На ветке вздрагивала птичка,

А по дворам шла перекличка

У петухов.

"Не спишь, дитя?

Старушка молвила, кряхтя.

Я что-то зябну... ох! поди-ты,

Как грудь-то больно!"

- "Вот платок;

Покройтесь".

- "Что ты, мой дружок1

И будут у самой открыты

До света плечи!"

- "Мне тепло".

"Нет, нет! не надо! все прошло!"

Но дочь старушку убедила

И грудь и шею ей покрыла

Платком. Сама, как часовой,

Бродила по траве сырой.

Прогулка грустная не грела

Ее продрогнувшего тела.

Тут горе... горе впереди,

Теперь и прежде... И в груди

Досада на отца кипела.

Потрясена, раздражена,

Вдыхала с жадностью она

Холодный воздух, хоть и знала,

Что без того больной лежала

Не так давно. Теперь опять

Хотела слечь - и вновь не встать.

В саду зеленом блеск и тени,

На солнце искрится роса;

Веселых птичек голоса

Перекликаются в сирени;

Прохлада свежая давно

Плывет в открытое окно.

Старушка стекла вытирает.

Под потолок пуская пар,

Кипит нагретый самовар,

И Саша чайник наливает,

Сидит с поникшей головой,

Подпертой белою рукой.

И вот Лукич от мух проснулся

Зевнул, лениво потянулся,

Взглянул на стол - там серебро;

Проверил - цело; ну, добро!

Он вспоминал, хоть и неясно,

Что пошумел вчера напрасно;

Ну, мол, беда невелика,

Не тронь, уважут старика.

"Ох, голова болит, старуха!