– Что?
– Может, я уронил ключи, когда меня рвало. Я не знаю!
– Какие ключи?
– От машины! Вы не слушаете, что я говорю.
Его состояние ухудшалось с каждой секундой.
– Вам стало плохо. Я слышу вас, Йон.
Он сделал шаг влево, она видела его в оранжевом свете уличных фонарей.
– Вы заболели и оставили машину. Положите нож, и мы поговорим.
– Я туда больше не вернусь. Они узнают…
– Вы не…
– Йон!
Жесткий окрик из коридора. Лунд глубоко вздохнула. Обернулась. Там стоял Майер. Пистолет поднят. Направлен прямо в голову Йона Люнге. Готов.
– Брось нож! – произнес он тихо угрожающим тоном.
– Я справлюсь, Майер, – сказала она. – Все под контролем…
Люнге уже бежал. Майер за ним. Две темные фигуры пересекли коридор.
Вопль и звон стекла, горькие проклятия. Потом жуткий короткий удар об асфальт. Тошнотворный звук упавших с высоты плоти и костей.
– Майер? – позвала она.
У окна шевельнулась фигура.
Лунд шагнула туда:
– Майер?
По больничному коридору санитары катили носилки, на которых, привязанный ремнями, без сознания, весь в трубках и приборах, лежал Йон Люнге. Было десять вечера.
– Когда я смогу поговорить с ним? – уже в третий раз спросила Лунд.
Не сбавляя шага, хирург посмотрел на нее, потом сказал:
– Вы серьезно?
– Он выживет? – не отставала она, когда они достигли дверей операционной.
Лунд остановилась, повторила вопрос в два раза громче. Ответа не было. Потом Йон Люнге исчез за дверями.
– У нас есть отпечатки, – сказал ей Майер. – Его обувь тоже уже у криминалистов.
– Он сказал, что был в больнице!
– Ерунда!
– Вы хоть раз слышали такое алиби, Майер? Не был у подружки, не сидел в баре. Кто станет врать, будто ходил к врачу?
Майер молчал.
– Он мне сказал, что потерял ключи где-то в гимназии. Когда он вернулся, машины уже не было.
– Это все вранье! – Майер смотрел на нее, качая головой. – Он ранил вас, Лунд. И на этом бы не остановился. – Он подошел ближе. – Изрезал бы вас на куски. Вас это не волнует?
– Это совсем не значит, что он убил Нанну Бирк-Ларсен. Проверьте больницы.
– Да бросьте. Неужели вы в самом деле думаете…
– Если у него есть алиби, я хочу об этом знать. Выполняйте.
Последнее слово она выкрикнула, что было совсем на нее не похоже. Этот Майер начинал действовать ей на нервы.
Лунд сняла куртку, осмотрела рукав черно-белого свитера. Вещь безнадежно испорчена. Лезвие Люнге искромсало шерстяные нитки и оставило глубокий порез в мякоти пониже плеча.
– Вам стоит показаться врачу…
– Да, пожалуй. Что со старушкой Вилладсен?
– Я позвонил ей, пока вы орали на врачей. Она собирается пожить у родни.
Лунд кивнула. Она уже успокоилась. Рана болела, но показывать это она не собиралась.
– Поезжайте домой, поспите немного, – сказала она Майеру. – И пусть мне сообщат, если его состояние изменится.
Он не двинулся с места.
– Что?
– Я никуда не поеду, пока не увижу, что вашей рукой занимаются.
Очередные теледебаты подошли к концу. В лучшем случае ничья – так оценивал Хартманн итог. На улице он отвел Риэ Скоугор в сторону от скопления людей, ожидающих свои автомобили, и спросил:
– Что слышно от Лунд?
– Ничего.
– Ты с ней связывалась?
– Не могу дозвониться.
Накрапывал дождь. Их водителя не было видно.
– Больше ждать мы не можем. Готовь заявление.
– Наконец-то…
– Передай его тому журналисту, что звонил мне. Он работает честно. Скажи ему, что это эксклюзивно. Выиграем хоть немного времени…
К ним вальяжной походкой приблизился Бремер с пиджаком через плечо, глянул на дождь, передвинулся ближе к стене, укрываясь от капель.
– Экстренное совещание?
Они умолкли.
– Только не обижайся. Мне показалось, сегодня ты был не в форме, – сказал Бремер.
– В самом деле?
Ни один из них не заработал сегодня очков. И не потерял. Но то, как улыбался, стоя перед ним, Бремер, заставило Хартманна задуматься. Каждую тему, каждый вопрос во время дебатов мэр сводил к одному – к оценке личности. То есть к отсутствию у Хартманна опыта, к невозможности доверять ему.
Старый лис, несомненно, что-то знал. И ждал только удобного момента, чтобы нанести удар.
– Да, определенно. Не слишком активно вел себя.
– До выборов еще три недели, – вставила Скоугор. – Достаточно времени…
– Бережете силы для финиша? Разумно. Они вам пригодятся, насколько я слышал. Доброй ночи!
Хартманн смотрел ему вслед.
– Наступит день, когда я разорву этого динозавра на части, – проговорил он.
– Тебе нужно учиться сдерживать эмоции, – заметила Скоугор.
– Ты так считаешь?
– Да. Это хорошо, когда тебя считают страстным, энергичным, преданным делу. А вот политики с дурным характером, Троэльс, избирателям не нравятся.
– Спасибо за совет. Я постараюсь.
– Бремер ищет наши слабые места. Твоя вспыльчивость делает тебя уязвимым. И он не единственный, кто заметил это. – Скоугор отвела взгляд.
– Хорошо, поработаем над этим.
– И у нас неприятности. – Она подняла руку с зажатым в ней телефоном. – О машине уже все знают.
К ним подъехал большой черный автомобиль. Из него вышел водитель из штата мэрии, открыл дверцы.
– Я говорила тебе, что нужно как можно скорее разобраться с этим, – сказала Скоугор. – Теперь у нас огромная проблема, а ведь мы могли задушить ее в зародыше.
– Бремер стоит за этим.
– Скорее, проболтался кто-то из полиции. Откуда мэр мог узнать?
– Двенадцать лет на троне… Может, полиция тоже работает на него.
Мимо прошелестел длинный лимузин. Бремер опустил окно, ухмыльнулся, помахал им как король подданным.
– У него кто-то есть в нашем штабе, – пробормотал Хартманн. – И мы должны узнать, кто именно.
Через десять минут машина затормозила перед ратушей. Ее тут же окружила стая репортеров и фотографов.
– Говори им только то, что мы подготовили, – наставляла Хартманна Скоугор. – Будь спокоен, уверен в себе. Не злись. Не говори ничего лишнего.
И они очутились посреди толпы.
Дождь припустил еще сильнее. Хартманн пробирался к ступеням здания, прислушивался к вопросам, взвешивал каждый из них.
– Хартманн, что вас связывает с Нанной Бирк-Ларсен?
– Где вы были в пятницу?
– Что вы скрываете?
Море враждебных голосов. Добравшись до дверей, он остановился, и вокруг него образовалось кольцо из микрофонов, готовых поймать каждое слово. То, что он скажет, через несколько минут зазвучит по радио, воспроизведется в газетах, будет вечно жить в Глобальной сети.
Он подождал, пока все не стихнут, и потом произнес размеренно, как подобает крупной политической фигуре:
– Тело молодой женщины было обнаружено в одной из машин, которые арендует мой избирательный штаб. Это все, что я могу вам сказать. Полиция настаивает на том, чтобы мы никак не комментировали эту ситуацию. Но я хочу сделать заявление…
– Когда вы узнали? – выкрикнула женщина из толпы.
– Позвольте мне закончить… Никто из членов нашей партии или сотрудников штаба не замешан в этом деле…
– Вы отрицаете, что скрывали информацию в интересах предвыборной кампании?
Хартманн отыскал глазами того, кто задал последний вопрос. Это был коренастый лысый мужчина лет тридцати пяти, он не выпускал сигарету изо рта и нагло ухмылялся.
– Что?
Репортер протолкнулся ближе.
– Что тут непонятного, Хартманн? – крикнул он сквозь лес микрофонов. – Вы отрицаете, что намеренно вводили публику в заблуждение ради сохранения голосов в вашу пользу? Следует ли нам воспринимать это как линию поведения Либеральной партии и в остальных вопросах?
Он не думал ни секунды. Прорезал толпу, прежде чем Скоугор успела остановить его, схватил репортера за воротник.
