Долгое время бретонский был только языком крестьян и рыбаков, книг на нем почти не издавалось, а уж о каких-то общественно-политических или научных изданиях и говорить не приходится. Те ученые слова, которыми пользовались образованные бретонцы в Средние века, исчезли, а для новых понятий и названий использовались французские. Естественно поэтому, что в живых бретонских диалектах нет и не может быть таких слов, как «нейрохирургия» или «гидролиз». Да и более употребительных слов, как «синдикат», «федерация», «метрополия», без которых не обходится современная пресса, в повседневном языке не встретишь. Тем, кто дотошно изучает современные бретонские диалекты, придется знать сотни и сотни слов, относящихся к земледелию и животноводству, а вот слов, обозначающих отвлеченные понятия, он найдет не так уж много.
Перед теми, кто пытался в начале нашего столетия писать по-бретонски вполне современные книги и создавать первые журналы, стояла нелегкая задача. Во-первых, литературный язык должен был быть понятным всем, вне зависимости от того, на каком диалекте они говорят, а во-вторых — где взять недостающие слова? Создать литературный язык для всех диалектов уже было непросто. Со словами же дело обстояло еще хуже. Что делать с ними? Заимствовать из французского, как это делают необразованные люди, — значит засорять язык. Не лучше ли взять кельтские корни и слепить из них новые бретонские слова? Так уже поступали первые защитники бретонского языка в начале девятнадцатого столетия — они пытались изгнать из литературного бретонского все французские слова. Сама по себе идея разумная, но далеко не все из придуманных слов приживаются в языке.
Вообще слова трудно придумывать. А еще труднее сделать так, чтобы они вошли в язык и стали вытеснять те слова, которые уже давно вошли в него, пусть даже на правах иностранных. Поэтому многие из придуманных слов до сих пор отдают синтетикой. Некоторые из них вообще непроизносимы. Вот, например, как звучит по-бретонски одно из таких искусственно придуманных слов: «дуархунезуриез», что переводится как «агрономия». Не отчаивайтесь, если вы не смогли его прочесть и произнести как следует. Ни один нормальный бретонец, если только он не относится к творцам новых слов, не сможет произнести такое. Да и понять это слово — составленное из кельтских корней, между прочим! — неискушенному человеку без словаря невозможно.
К тому же часто, слыша такие вот малопонятные искусственные слова, те из бретонцев, кто всю жизнь слышал вокруг свой родной говор, заявляют: «Это не наш бретонский!» или того больше: «Это вообще не по-бретонски!» и продолжают засорять свой язык французскими заимствованиями. Правы они или нет? Судить трудно. Правы или нет были те, кто не согласился называть галоши мокроступами, а театр позорищем?
И тем не менее в бретонской прессе частенько попадаются статьи, изобилующие такими вот словами-монстрами, да и некоторые писатели порой балуются словотворчеством. Их язык называют «химическим» бретонским. Его, как и любую другую разновидность языка, тоже нужно знать и уметь понимать. Но это — всего лишь часть письменного языка. Его можно выучить и дома с книжкой. Настоящий разговорный язык можно услышать только где-нибудь в деревне. А мне хотелось говорить так же, как говорят настоящие бретонцы.
Приближались каникулы, и я решила поехать в какую-нибудь деревню и послушать там живой бретонский язык.
— Поехать-то ты можешь, — сказали мне, — но вот услышать бретонский где-нибудь просто так на улице тебе вряд ли удастся. Ты можешь хоть целый день бродить по какому-нибудь городку, где все говорят по-бретонски, и не услышать ни одного бретонского слова. При виде незнакомого человека каждый из вежливости перейдет на французский.
Оказалось, что говорить с незнакомцем по-бретонски — дурной тон. Даже если этот незнакомец сам с детства по-бретонски говорит. Вот так. Оказывается, недостаточно знать язык, нужно еще и стать «своим» человеком, чтобы с тобой на этом языке говорили. Выручила меня Валери Коттен, студентка из моей группы. Мы поехали вместе с ней к ее родителям, которые живут в деревне близ города Кемпера.
Тут надо сказать, что мне помогло, как это ни удивительно, именно то, что я иностранка, а не бретонка. Будь я простой студенткой из Ренна или, скажем, Нанта — кто знает, поддались бы родители Валери на наши уговоры и заговорили бы по-бретонски? Но когда они узнали, откуда я приехала, они не только согласились поговорить со мной, но и решили помочь мне и навестить всех пожилых родственников, которые могли бы составить нам компанию.
— Сами мы по-бретонски почти не умеем… — извиняющимся тоном сказала мать Валери. — И вообще мне всегда казалось, что бретонский язык… не совсем красивый.
Вечером, правда, выяснилось, что родители Валери прекрасно говорят по-бретонски. Кое-что, конечно, они подзабыли, отдельные слова приходили с трудом, но их всегда выручала восьмидесятичетырехлетняя бабушка Валери, с которой меня в тот вечер познакомили. Тут и дала о себе знать та знаменитая пропасть между литературным бретонским и диалектами. Однако моя собеседница оказалась на редкость терпеливой. Первые пятнадцать минут мы почти не понимали друг друга. Я старалась вспомнить то, чему меня учили на занятиях по диалектологии, а бабушка — уловить в моей речи хоть что-то понятное.
— Это не наш бретонский, — подбадривала она меня, — но все-таки это бретонский.
Скоро, однако, она привыкла к моему произношению, а я — к ее. К тому же Валери мне подсказывала слова местного диалекта… Через час стараний и усилий мы уже понимали друг друга.
Иногда, конечно, возникала небольшая путаница. Бабушка любила вспоминать о прошлом своего дома и, предаваясь воспоминаниям, как-то сказала:
— Раньше пол в доме был деревянный, и мыши прогрызали в нем дырки. Раньше у нас много мышей было…
— А тараканов у вас не было? — опасливо спросила я.
— Были, что ты, были, — всплеснула руками бабушка. — Маленькие такие, скользкие, по стенам ползали. От них мокрые следы по всем стенам были… У нас их улитками называют.
Надо сказать, что не все так легко и охотно начинали говорить со мной по-бретонски. «Зачем по-бретонски, я же прекрасно говорю по-французски!» — удивлялись они. Некоторых убеждала фраза: «Я специально ехала сюда из Москвы, чтобы поговорить с вами по-бретонски!» С другими приходилось действовать хитрее: отвечать им по-бретонски, несмотря на то, что ко мне обращались по-французски. Чаще всего человек переходил на родной язык, не замечая этого, и только через несколько минут спохватывался.
Были, наоборот, и такие, кому редкая возможность поговорить с кем-нибудь на родном языке доставляла огромное удовольствие. Эти люди были для меня просто находкой — они не только разговаривали со мной на живом бретонском, но и рассказывали кое-что из их собственной жизни и из жизни языка.
Одна дальняя родственница Валери, живущая в Конкарно, рассказала мне, как в ее время было поставлено обучение французскому. Совсем маленькой ее отдали в религиозную школу, где монахини обучали девочек всему понемножку. Обучение, естественно велось на французском. Не искушенные в педагогике монахини действовали самым простым и доступным методом — методом запретов. Новички, не знающие ни слова по-французски, оказывались отрезанными от всякого общения: говорить по-бретонски строго запрещалось. «Прошло три дня, — вспоминала эта женщина, — прежде чем меня в первый раз покормили. Мне не давали ни есть, ни пить, пока я не попросила об этом по-французски».
Я услышала, конечно, и про печально знаменитый «символ» — кусок картона или деревянного башмака, который вешали на шею ученику, которого застали говорящим по-бретонски на перемене. Он должен был носить его до тех пор, пока не застанет за тем же занятием кого-нибудь из своих товарищей. Последнего из провинившихся в наказание оставляли в классе после уроков. Те, кто пытался говорить по-бретонски на уроках, получали по рукам линейкой. При этом школьникам внушалось, что по-бретонски говорить стыдно, что образованный человек должен обязательно говорить по-французски. В некоторых местах такими методами обучения языку пользовались до шестидесятых-семи-десятых годов двадцатого века. До тех пор, пока не стали сходить на нет последние островки, на которых бретонский язык еще не стал языком стариков…