и грохот обвала.

И Прекрасной Елены божественный лик без труда Маргарита моя затмевала.

Плыл, как лодочка, лист по воде,

и плыла тишина,

и легко показаться могло

временами,

что уже никого не осталось на этой земле, кроме нас — только мы и озера,

и травы под нами,

и кроны над нами.

А меж тем кто-то третий все время неслышно бродил вокруг нас

и таился в траве

над обрывом,

у самого края.

То, наверно, мой Фауст за нами следил из прибрежных кустов,

ухмыляясь в усы

и ладони хитро потирая.

Холодало, темнело, виденье Тракайского замка в озерной воде

потемневшей —

все тише качалось.

Начиналась литовская ранняя осень, короткое лето на этом кончалось.

И не зная еще, доведется ли нам

к этим добрым озерам

приехать когда-нибудь снова,

я из ветки случайной лесной,

как господь,

сотворил человечка лесного

смешного.

Я его перочинным ножом обстрогал добела, человеческим ликом его наделил,

и когда завершил свое дело,

осторожно поставил на толстую ветку его и шпагатом к стволу привязал

его хрупкое тело.

И когда мы ушли, он остался один там стоять над холодной вечерней водой,

и без нас уже листья с осенних дерев облетели.

…В этот час, когда ветер тревожно стучится в ночное окно,

в этот час января и полночной метели, до озноба отчетливо вдруг представляю, как он там сейчас одиноко стоит

над застывшей водой,

за ночными снегами

и мглою морозно-лиловой,

от всего отрешенный, отвергнутый идол любви, деревянный смешной человечек

из ветки еловой.

Источник: Прислал читатель

Кто-то так уже писал…

— Кто-то так уже писал.

Для чего ж ты пишешь, если

кто-то где-то, там ли, здесь ли,

точно так уже писал!

Кто-то так уже любил.

Так зачем тебе все это,

если кто-то уже где-то

так же в точности любил!

— Не желаю, не хочу

повторять и повторяться.

Как иголка

затеряться

в этом мире не хочу.

Есть желанье у меня,

и других я не имею —

так любить, как я умею,

так писать, как я могу.

— Ах ты, глупая душа,

все любили,

все писали,

пили, ели, осязали

точно так же, как и ты.

Ну, пускай и не совсем,

не буквально и не точно,

не дословно, не построчно,

не совсем — а все же так.

Ты гордыней обуян,

но смотри, твоя гордыня —

ненадежная твердыня,

пропадешь в ней ни за грош.

Ты дождешься многих бед,

ты погибнешь в этих спорах —

ты не выдумаешь порох,

а создашь велосипед!..

— Ну, конечно, — говорю,-

это знают даже дети —

было все уже на свете,

все бывало, — говорю.

Но позвольте мне любить,

а писать еще тем паче,

так —

а все-таки иначе,

так —

а все же не совсем.

Пусть останутся при мне

эта мука и томленье,

это странное стремленье

быть всегда самим собой!..

И опять звучит в ушах

нескончаемое это —

было, было уже где-то,

кто-то так уже писал!

Источник: Прислал читатель

БАНАЛЬНЫЙ МОНОЛОГ

Я б мог сказать:

— Как сорок тысяч братьев!..-

Я б мог вскричать:

— Сильней всего на свете!..-

Я мог бы повторить:

— Дороже жизни!.. — .

Но чей-то голос

вкрадчиво и тихо

нашептывает мне,

напоминая,

как мало можно выразить словами,

а это все —

слова, слова, слова…

И все-таки

всей грешной моей плотью,

душою всею,

клеточкою каждой,

всем существом моим

ежеминутно

не я,

но тот,

во мне живущий кто-то,

опять кричит:

— Как сорок тысяч братьев!..-

и вопиет:

— Сильней всего на свете!..-

едва ли не навзрыд:

— Дороже жизни!..-

но к этому язык мой непричастен,

но все это —

помимо моей воли,

но все это —

не говоря ни слова

и даже звука не произнося.

Источник: Прислал читатель

ПОСЛАНИЕ ЮНЫМ ДРУЗЬЯМ

Я, побывавший там, где вы не бывали, я, повидавший то, чего вы не видали, я, уже т а м стоявший одной ногою, я говорю вам — жизнь все равно прекрасна.

Да, говорю я, жизнь все равно прекрасна, даже когда трудна и когда опасна, даже когда несносна, почти ужасна — жизнь, говорю я, жизнь все равно прекрасна.

Вот оглянусь назад — далека дорога.

Вот погляжу вперед — впереди немного.

Что же там позади? Города и страны.

Женщины были — Жанны, Марии, Анны.

Дружба была и верность. Вражда и злоба.

Комья земли стучали о крышку гроба.

Старец Харон над темною той рекою ласково так помахивал мне рукою — дескать, иди сюда, ничего не бойся, .

вот, дескать, лодочка, сядем, мол, да поедем.

Как я цеплялся жадно за каждый кустик!

Как я ногтями в землю впивался эту!

Нет, повторял в беспамятстве, не поеду!

Здесь, говорил я, здесь хочу оставаться!

Ниточка жизни. Шарик, непрочно свитый.

Зыбкий туман надежды. Дымок соблазна.

Штопаный, перештопанный, мятый, битый, жизнь, говорю я, жизнь все равно прекрасна.

Да, говорю, прекрасна и бесподобна, как там ни своевольна и ни строптива — ибо, к тому же, знаю весьма подробно, что собой представляет альтернатива…

Робкая речь ручья. Перезвон капели.

Мартовской брагой дышат речные броды.

Лопнула почка. Птицы в лесу запели.

Вечный и мудрый круговорот природы.

Небо багрово-красно перед восходом.

Лес опустел. Морозно вокруг и ясно.

Здравствуй, мой друг воробушек,

с Новым годом!

Холодно, братец, а все равно — прекрасно!

Источник: Прислал читатель

АПРЕЛЬ

Еще апрель таился у запруд,

еще была пуста его купель,

а он не почитал уже за труд

усилья капель

складывать в капель —

в копилку,

по копеечке,

копил,

как скряга,

а потом на эту медь

себе рубаху синюю купил —

ни мне, ни вам подобной не иметь.

В рубахе синей,

конопат и рыж,

пустился в пляс,

как молодой цыган,

и все сосульки,

виснувшие с крыш,

запели,

как серебряный орган.

И тут уже поехало,

пошло,

а на вторые или третьи сутки,

в один из этих дней,

произошло

самоубийство мартовской сосульки, которая,

отчаявшись,

упала

с карниза

и покончила с собой,

чего никто, конечно,

не заметил.

Апрель был юн,

он весел был и светел

и щеголял

в своей рубахе синей,

которая казалась голубой.

Источник: Прислал читатель

КАК ПОКАЗАТЬ ВЕСНУ

Я так хочу изобразить весну.

Окно открою

и воды плесну

на мутное стекло, на подоконник.

А впрочем, нет,

подробности — потом.

Я покажу сначала некий дом

и множество закрытых еще окон.

Потом из них я выберу одно

и покажу одно это окно,

но крупно,

так что вата между рам,

показанная тоже крупным планом,

подобна будет снегу

и горам,

что смутно проступают за туманом.

Но тут я на стекло плесну воды,

и женщина взойдет на подоконник,

и станет мокрой тряпкой мыть стекло, и станет проступать за ним сама

и вся в нем,

как на снимке,

проявляться.

И станут в мокрой раме появляться ее косынка

и ее лицо,

крутая грудь,

округлое бедро,

колени.

икры,

наконец, ведро

у голых ее ног засеребрится.

Но тут уж время рамам отвориться, и стекла на мгновенье отразят