– Остальные трое – те, что остались на месте происшествия, – также из воровской среды. Сергей Фрязин по прозвищу Сережа-мордвин. Некто Сава, он же Геннадий Савин, тоже тертый калач. За рулем сидел Вячеслав Калинников, этот самый «чистый», но из числа близких Льда.
– На чем же основывается твоя уверенность в том, что в машине сидел именно Лед? – прищурился товарищ Лагин. – Ну, раскрывай свой оперативный метод, что ли.
Вот тут и вмешалась Розалия. Странно, что она не сделала этого до сих пор, потому как не в ее правилах было молчать более полуминуты:
– Папа, в конце концов, ну неужели нельзя поговорить о работе в мое отсутствие, в другое время или… или вообще не говорить об этих мерзких уголовниках? Такое впечатление, что у нас в стране живут одни зэки. Ну или хотя бы каждый третий, что ли. Я слышу о них от Ростика или его сослуживцев, когда они приходят к нам в гости, – постоянно. Теперь не хватало еще, чтобы я слышала это от тебя!
– А вот представь себе, – опустив веки так, что его лицо отяжелело и приняло надменное выражение, отозвался товарищ Лагин, – а ты только представь себе, Роза, что – да, каждый третий житель СССР имеет отношение к этой системе. С той или другой стороны – но имеет. Хотя не с твоими куриными мозгами об этом думать.
Розалия оторопела: давненько отец не позволял в отношении ее такие обидные, а главное, настолько близкие к истине выражения. Не найдя в своем небогатом словесном запасе достойного ответа, она фыркнула и, быстро плеснув себе еще коньяку, выпила. Семен Андреевич проговорил:
– Ну и что дальше, Слава? Как мне кажется, дело очень непростое.
Розов, решив, что из этого интереса тестя к данному делу все-таки можно извлечь пользу, принялся излагать, уже не обращая внимания на заметно охмелевшую жену, которая лепетала себе под нос какие-то благоглупости и время от времени придерживала мужа за локоть.
– Лед – московский вор, и, что он делал у нас в Крыму, еще требуется выяснить. Но, по отдельным сведениям, будет или уже было воровское прави́ло, сходняк, на котором блатные обсуждали, как решать вопрос. Думаю, это именно они посетили место взрыва машины Льда и забрали тело.
– Я так понимаю, есть свои внедренные люди?
– Обижаете, Семен Андреевич. Конечно, есть. Только вы не совсем верно подбираете термины. Не внедренные – завербованные.
– Завербованные? Каким образом? – резко спросил тесть, подавшись вперед.
– Конечно, это непросто и опасно. Но нужно знать подходы, смотреть на ситуацию глазами самих блатных – тогда можно подобрать немало ключиков к та-а-аким замочкам! Думаю, вам приходилось слышать про так называемые сучьи войны?
– Ну… – уклончиво отозвался товарищ Лагин. – Доводилось. Разумеется, доводилось. И что?..
– Папа, Слава, а когда мы пойдем на прогулку?
– Да, тебе уже пора освежиться…
Розалия встала и, поднеся руки к лицу, переместилась к окну. В пальцах сверкнул бокал с коньяком. Розов продолжал:
– Сучьи войны, как вам известно, ведут с того времени, как окончились боевые действия. В штрафных частях воевало много уголовников. По их представлениям, по понятиям «честного вора», взять в руки оружие, да еще на стороне государства, – западло. Прошу прощения за словечко. Это четко не по понятиям. «Правильные» воры сразу же после сорок пятого года принялись отслеживать ссученных, вернувшихся с фронтов… ну и… Всякое бывало. Да и сейчас имеет место, чего уж греха таить.
– Знаю. Сам в сорок седьмом ездил в Устьвымлаг и в Соликамские лагеря. С компетентной комиссией… Попросили, так сказать, разобраться, назвать виновных, – протянул товарищ Лагин.
– Многим блатным из числа тех, что воевали, а потом снова отправились в места заключения, удалось скрыть от своих, что они – «суки», – продолжал Розов. – Ну, а органы такой информацией владеют. И эти сведения можно использовать, если по уму, с солидной приваркой: в конце концов, какая разница, за что свои же посадят на перо? За то, что ты воевал за страну – и, стало быть, сотрудничал с властями и ссучился, – или же за то, что ты, так сказать, взаимодействуешь с органами уже в мирное время и сдаешь информацию в обмен, скажем так, на некоторые послабления? То есть – опять же ссучился? То-то и оно. Я не буду посвящать вас во все детали работы, Семен Андреевич, да оно вам и ни к чему. К общей картине ничего не добавит. Скоро у меня встреча с нужным человеком – тогда многое прояснится. В том числе и то, куда дели труп Льда и что намерены предпринять воры в ответ. Ведь, по их понятиям, они обязаны найти виновного.
– Это да…
– Хотя уверен, что многие только рады смерти Ильи Холодова.
– Тоже – да.
Следователь Розов склонил голову к плечу и осторожно спросил:
– Давно знаете этого Льда? Успел насолить?
– Да как тебе сказать, Ростислав… По крайней мере, у меня есть все основания сожалеть, что он умер так скоропостижно. Не повидавшись со мной, – произнес заместитель министра Госконтроля СССР, человек, который в принципе не должен интересоваться отдельными людьми вне его системы. – Это был отличный враг.
Последняя фраза, в особенности тот тон, каким она была произнесена, заставила Ростислава Ростиславовича Розова издать коротенький гортанный звук и, налив себе коньяку, промочить пересохшее горло.
5
Лаша Гогоберидзе вертел в руках колоду карт. Однажды отказавшись от промысла каталы, он унимал неизбывный зуд в пальцах очень простым способом: обыгрывал в карты собственного двоюродного брата Реваза, помогавшего ему по кухне, а иногда и жену – хотя последнюю привлекали в компанию очень редко. Ну, во-первых – баба, а во-вторых, Лаша иногда подозревал, что шустрая Нина обращается с этими опасными кусочками картона едва ли не виртуознее, чем он сам.
В тот самый момент, когда он все-таки решил предложить Ревазу сыграть на то, кто будет мариновать мясо в котле, в харчевню вошли четверо. Сначала Гогоберидзе подумал, что это очередная комиссия, проверяющая заведение Лаши на соответствие нормам советского общепита, но тотчас же узнал в человеке с резкими чертами лица Джебраила Гатагова – Гавану – и проговорил:
– Гамарджоба! Какими судьбами, дорогой? Последний раз виделись, если не ошибаюсь… в Гурзуфе?
– И тебе здравствовать. Как, стало быть, жизнь? Как торговля? – угрюмо спросил тот. – А то ты мне доставал, помнится, отличные контрабандные сигары.
– Какая контрабанда? Какие сигары? Давно уже от этого дела отошел. Тебе ли не знать. Но если хочешь, могу по старой дружбе предложить, – лукаво проговорил Гогоберидзе.
– Дружба твоя, раз так, для другого бы мне сгодилась. – Гавана снял с головы кепку и аккуратно выбил ее о колено. – Слышали мы, что любят у тебя хорошие люди посидеть. Вот в пятницу, говорят, Лед сидел, которого потом на серпантине погасили… Было дело? По глазам вижу, что врать не хочешь и не будешь. Ну так какие промеж нас секреты?
Лаша Гогоберидзе положил карты на стол. На его массивном лице появилось плохо скрываемое выражение досады и нетерпения.
– У меня много посетителей, – ответил он. – Всем рад. И нечего мне скрывать. Если человек спрашивает, отчего ж ему не ответить. Тем более не вы первые спрашиваете. Наведывались тут и до вас.
– Угро?
– Да, оттуда. Любезные такие, э! Я думал, что меня сразу мордой в брусчатку за старые-то мои заслуги. Ан нет.
– Чего ты нам тут стрекочешь? – вмешался один из бывших с Гаваной громил, которого среди своих называли Погребом. – Дай мне его, я быстро освежую. А то он нам тут прогоняет! Я себе давно клал зарубку, чтобы его, носорога, прижать!
– Остынь, Погреб, – отмахнулся Гавана. – Не лезь. Ну так что, Лаша? Если запамятовал, о ком я, то вот тебе – срисуй, – он протянул грузину фотокарточку, на которой красовался хмурый Лед в криво заломленной набок шапке-ушанке. – Ну? Ты же всех наперечет помнишь, не дуркуй.
– И не думал даже… Был он у меня, – Лаша мельком взглянул на фото, – был, и не один – с товарищами. Могу описать, если надо. Один толстый…