На следующий день, однако, робот отвечал на все вопросы педантично и равнодушно, как и положено роботу. Без малейшей капли гордости или сомнения он повторял, что представляет цивилизацию нового типа, поскольку в состоянии предвидеть последствия своих действий, и так далее и так далее, все согласно заложенной в его программе формуле, о том, что есть разум по человеческим понятиям. И теперь никто не возражал и не пытался переубедить строптивый механизм. Только в отчаянии спрашивали себя, когда же именно, вследствие какой ошибки детище их преобразилось из обычного электронного мозга в нечто невообразимое — в разум, хотя и искусственный, но явно самостоятельный разум. И каким же образом нашел этот самый разум общий язык с неизвестной цивилизацией, к тому же находящейся в пределах Земли?! Директор института вспылил:

— Не знаю, может ли предвидеть он последствия своих действий, но мы…

Относящееся к конструкторской группе «мы» разбилось на мелкие осколки, натолкнувшись на лица, исполненные холодной враждебности, увы, прикрывавшей совершенную беспомощность, и фраза так и осталась недоконченной. Директор театральным жестом схватился за голову:

— Что делать?! Что делать?!

Ведь даже если они теперь сменят целиком программу электронного мозга или совсем уничтожат его, все равно неведомые пришельцы унесли все кассеты с проектами воспроизведения. А если эти проекты будут осуществлены? Представьте себе целые батальоны, да что там! Целые армии молниеносно мыслящих, лишенных чувств и способных к самовоспроизведению металлических чудовищ!

Сейчас одно лишь руководство института, но завтра все человечество будет поставлено перед проблемой, и какой проблемой! Цивилизация машинного типа в пределах земного шара! Неужели сбудутся безумные пророчества иных мрачных писателей-фантастов?

Самый младший конструктор, институтский вундеркинд, попытался несколько разрядить атмосферу:

— Да, откололи мы номер с этим ЭМО-18! Думаю, на месте нашего уважаемого директора любой безответственный человек покончил бы с собой. А мне, честно говоря, любопытно, что же будет дальше?

— Самоубийство! Скажешь тоже! Если бы это могло помочь… — уныло пробормотал директор, обладавший не большим чувством юмора, чем неподвижный робот на испытательной площадке.

Главный конструктор устремил невидящий взгляд на гигантский механизм.

— Разумное и предусмотрительное человечество только и делает, что откалывает подобные номера. — Он иронически вздохнул. — Увы, очередной номер! — Тут глаза его посмотрели сурово. — Но кончать с собой мы не станем, мы верим прежде всего в Человека, а не в машину!

Директор недоумевающе пожал плечами:

— Ты так говоришь, будто уже знаешь выход. А я, по крайней мере, пока…

— Выход один, — энергично усмехнулся главный конструктор. — Немедленно запускаем в серийное производство ЭМО-19. А программу составим так, чтобы он был врагом ЭМО-18. Что ж, если они решили создать собственную цивилизацию, мы им поможем! За дело, ребята!

ДАРИК [17]

Папа вскакивал с кресла вот уже в четвертый раз. И все время он усердно барабанил по деревянному подлокотнику — ну точно мчится стадо мустангов — и настучал даже добрый десяток военных маршей, но мама — а она была у себя в комнате и не могла по достоинству оценить представление — еще раскрашивала себя, наводила что-то вроде кругов вокруг глаз, только не снизу, а сверху, на веках.

Папа объявил, что собирается повести ее ужинать в ресторан «Император» дня четыре назад, но и этого оказалось явно недостаточно для мамы, она, похоже, так и не успела прийти в себя от изумления и «приготовиться как следует».

Под «приготовиться как следует» мама подразумевает вырядиться в свои лучшие тряпки, а остальное предоставляет делать папе, по крайней мере, он сам полагает, что это именно так и происходит, и я думаю, чаще всего он прав.

Как только папа в ярко-розовом пиджаке вышел в гостиную и терпеливо уселся в кресло — то самое, послужившее ему вместо барабана, — он тут же распечатал пачку сигарет, обычно он травился именно этим сортом, но теперь пачка уже здорово опустела. Чтобы удобнее было, пачка лежала прямо рядом с пепельницей, мама всегда говорит, будто от нее несет на весь дом, как из «вестибюля кинотеатра», я не очень-то хорошо понимаю, что это значит, но она часто твердит одно и то же, и я твердо запомнил ее слова, а ведь я даже замечания, которые мне делают, не запоминаю.

Папа снова торчал у двери и внимательно разглядывал свои часы. Вдруг он не выдержал, набрал побольше воздуха в грудь и разразился тирадой — от раздражения его слова запрыгали как галька по воде:

— Надеюсь, часа через два мы все-таки будем готовы!

Я не совсем понял, почему он сказал «будем», ведь он-то сам уже давным-давно был готов.

— «Время уходит, стареем и мы», — у себя в комнате напевала мама.

Папа чуть было не развопился, но тут же расплылся в улыбке.

Приближавшееся постукивание каблучков означало, что мама уже закончила приготовления и скоро они все-таки отбудут в «Император».

Однако стук вдруг прекратился, каблучки двинулись в противоположную сторону, прошли несколько кругов, и наконец, когда папа уже снова начал терять терпение, она вышла из комнаты, все еще оправляя рукава своей переливающейся блузы, стряхивая с нее какой-то пушок.

Увидев ее, папа на секунду прямо обалдел. Еще бы, мама у нас настоящая красавица! Она возилась почти два часа, но дело того стоило. Папа, наверное, тоже так думал, он не стал ругаться, только сглотнул молча и присвистнул от восхищения.

— Ну, и как я? — спросила мама, поворачиваясь.

Но папе было не до болтовни, от восторга он дар речи потерял.

Мне нравится, когда родители иногда отправляются куда-нибудь вдвоем, они прекрасная пара — так говорит бабушка, — а потом, я тогда могу остаться дома один, звякнуть Фернандито и позвать его вместе с собакой поиграть.

Мама не любит, когда Фернандито приводит к нам Бастера. «Это животное только и делает, что все подряд облаивает» — так она говорит; мама, конечно, права, пес обгавкает любую кастрюлю, тряпку, даже мочалку, которая висит на стене.

«Просто очень нервная собака», — говорит папа, он гораздо более снисходителен к животным. «Ну, конечно, — возражает мама, — тебе-то не приходится убирать горы шерсти после этого пса, если он и дальше будет так лезть, то скоро совершенно облысеет». Так вот, когда я остаюсь дома один, ко мне обычно приходят Фернандито и Бастер. Фернандито утверждает, что его пес самый умный в мире, и, даже если он немного привирает, по крайней мере Бастер очень старается. Ведь он ни разу ничего не порвал и не напачкал в доме. Он прыгает на кровать? Ну да, прыгает, но, как говорит мой приятель, это только доказывает, как он умен. Если уж выбирать между кроватью и полом, то, верно, в кровати гораздо удобнее прыгать и заниматься каратэ.

Фернандито обожает заниматься каратэ с Бастером. Стоит посмотреть, как пес понарошку клацает зубами, а порой зарабатывает вполне увесистые тычки, хозяин-то его принимает игру всерьез и то и дело, увлекшись, бьет по-настоящему. Я люблю наблюдать, как Фернандито отрабатывает на Бастере удары ребром ладони и боевые вопли. Можно умереть со смеху: один завернулся в кимоно, молотит воздух ногами и выкрикивает какие-то слова на совершенно непонятном языке, да еще уверяет, что это чистейшей воды японский, ну а пес умеет только гавкать, зато проделывает это очень громко.

Одно плохо: вопли Фернандито и лай Бастера оповестили о наших играх соседей, и они нажаловались родителям, когда те вернулись.

И надо видеть, что делается с родителями, когда им на меня жалуются.

Придется сегодня предупредить Фернандито, что играть будем тихо. Только вот как бы устроить, чтобы Бастер не лаял! Одним словом, куда веселее смотреть, как приятель, напялив кимоно, возится с собакой, а та кусает его за ноги, чем сидеть с родителями в «Императоре».