Вздымая облако пыли, мимо нас промчалось авто, и кто‑то помахал нам оттуда рукой. — Сколько я вам должен? — резко спросил Том.

— Ходят тут разные слухи, продолжал Вильсон, — прослышал я тут кое‑что. Поэтому и собрался уезжать. Да, поэтому и деньги понадобились…

— Так сколько я вам все‑таки должен?

— Один доллар двадцать центов.

Меня обволакивали липкие волны безжалостной жары, от которых путались мысли, и несколько долгих мгновений я испытывал настоящую дурноту, однако же сообразил, что «слухи, о которых прослышал» мистер Вильсон, никоим образом не связаны с Томом Бьюкененом, — во всяком случае, пока. Просто он узнал, что Миртл живет другой, неизвестной ему жизнью, в другом, чуждом ему мире. Осознание этого и стало причиной его душевного и физического недомогания. Я взглянул на него, потом на Тома, который также узнал много нового о своей жене менее часа тому назад, и пришел к выводу, что действительно «несть эллина и иудея» — в смысле различий, расовых либо социальных; зато дистанция огромного размера разделяет человека больного и человека здорового. Вильсон был настолько больным, что выглядел виноватым, безнадежно виноватым, как если бы прямо на наших глазах обесчестил невинную девушку.

— Так и быть, я продам вам эту машину, — сказал Том. — Пришлю завтра после обеда.

По вечерам окрестности чудовищной свалки всегда будили во мне смутное беспокойство, но и сегодня, при ослепительно ярком солнечном свете, я испытал похожее чувство, — вот и сейчас я испуганно оглянулся, словно интуитивно ощутил нечто угрожающее и смертельно опасное за спиной. Огромные бдящие глаза доктора Т. Дж. Эклберга парили в вышине над кучами золы и пепла, но я почувствовал, что за нами следят еще одни глаза, находящиеся менее чем в двадцати футах от нас, и следят не менее пристально.

Занавесь в одном из окон второго этажа над гаражом была слегка отдернута, и, скрываясь в глубине комнаты, за нами пристально наблюдала Миртл Вильсон. Она была настолько поглощена этим занятием, что не замечала ничего вокруг и не понимала, что и ее могут увидеть; обуревавшие ее чувства проявлялись на подвижном лице так, как постепенно проявляется изображение на негативе; я и раньше замечал, как в приступе необузданной ревности обезображиваются прекрасные женские черты. Но ненависть, легко читавшаяся на лице Миртл, показалась мне бессмысленной и необъяснимой, пока я не понял, что она предназначается вовсе не Тому, а Джордан Бейкер, которую несчастная ревнивица приняла за его жену.

Я не знаю смятения более разрушительного, чем смятение неглубокого ума. Непритворная паника овладела Томом, когда он вел машину, словно подстегиваемый обжигающими бичами ревности. Час назад он безраздельно владел женой и любовницей, а теперь остался в одиночестве, брошенный и покинутый всеми. И он давил и давил на газ, словно мчался за Дейзи и одновременно старался уехать за тысячу миль от Вильсона. Мы неслись со скоростью пятьдесят миль в час по направлению к Астории, пока среди стальных кружев ферм надземки не показалось синее авто Бьюкененов.

— В районе 50–й стрит есть много кинотеатров, где довольно‑таки прохладно, — заметила Джордан. — Нью — Йорк хорош летом, во второй половине дня, когда улицы пустеют. Тогда в нем появляется что‑то греховное, сладострастное и благоухающее, так и кажется, что перезрелые запретные плоды начнут сыпаться тебе прямо в руки.

Слово «сладострастный» еще больше обеспокоило Тома, но, прежде чем он успел запротестовать, синий автомобиль Бьюкененов затормозил и остановился, а Дейзи жестом показала, чтобы мы подъехали к ним поближе.

— Куда поедем? — крикнула она.

— Как насчет кино?

— Там жарко, — жалобно промурлыкала она. — Знаете что, вы поезжайте, а мы покатаемся по городу, а потом заедем за вами. Назначим свидание на углу, — вымучено пошутила она. — Вы меня легко узнаете — я буду мужчиной с двумя сигаретами в зубах.

— Хватит препираться! — цыкнул Том, услышав возмущенные гудки грузовика, которому мы перекрыли дорогу. — Следуйте за нами на южную сторону Центрального парка — к «Плаза».

Несколько раз он оборачивался, чтобы посмотреть на свою машину, а если Гэтсби и Дейзи отставали, Том притормаживал и ждал, пока они окажутся в пределах видимости. Думаю, он всерьез опасался, что они свернут в боковой проезд и навсегда исчезнут из его жизни.

Но они не исчезли, а мы непонятно для чего сняли на весь вечер роскошный сьют [29]в отеле «Плаза».

Я запамятовал подробности бурной и шумной дискуссии, в результате которой все мы оказались запертыми в золоченой клетке отеля — дворца, зато прекрасно помню охватившее меня чувство гадливости: мокрое от пота белье липло к ногам, обвиваясь вокруг них, как клубок скользких омерзительных гадов, а по спине струйками и потоками бежали горячие капли — бусинки пота. Первоначальная идея возникла в перегревшейся головке Дейзи, которая предложила снять пять ванных комнат и принять освежающую ванну, и более реальные и предметные очертания, когда кто‑то заговорил об «уголке отдохновения, где можно выпить мятного джулепа» [30]. Каждый из нас про себя и вслух назвал эту затею сумасбродной, по меньшей мере, полдюжины раз, но все закончилось тем, что, галдя и перебивая друг друга, мы объяснились со слегка ошеломленным клерком и отправились в номер, внушив или тщась внушить себе, что все это необыкновенно весело и забавно…

Сьют представлял собой анфиладу длинных и душных помещений, а когда мы раскрыли окна, со стороны Центрального парка пахнуло пыльной сухостью раскаленной листвы, хотя дело шло к послеобеденному чаю. Дейзи подошла к зеркалу и, повернувшись к нам спиной, стала поправлять растрепавшуюся прическу.

— Шикарный сьют! — уважительно промолвила Джордан, и все мы рассмеялись.

— Откройте другое окно! — скомандовала Дейзи, не отходя от зеркала.

— Других нет.

— Хорошо, тогда звоните и заказывайте… топор!

— Для начала не произносите больше этого слова «жара», — раздраженно заявил Том. — А то заладили одно и то же — «жарко, жарко», — от этого только в десять раз хуже становится.

Он аккуратно развернул полотенце и поставил на стол захваченную из дома кварту виски:

— Почему бы вам не оставить Дейзи в покое, старина, — сказал Гэтсби. — Ведь это именно вы вытащили нас в город.

Наступила пронзительная тишина. Неожиданно телефонный справочник сорвался с гвоздя и свалился на пол. Джордан растерянно прошептала: «Прошу прощения…» Однако на этот раз ни один из нас не засмеялся.

— Я подниму, — быстро сказал я.

— Я сам! — Гэтсби внимательно рассмотрел лопнувший шнурок и выдавил из себя нечто вроде «гмм», затем бросил справочник на стул.

— Это ваше любимое словечко, да? — резко спросил Том.

— Какое же?

— Ну, это вот ваше — «старина». На какой, интересно, свалке вы его откопали?

— Послушай, Том, — сказала Дейзи, отворачиваясь от зеркала. — Если ты собираешься грубить, то я немедленно отсюда уйду. Лучше позвони и закажи лед для джулепа.

Не успел он дотянуться рукой до телефона, как в сгустившуюся вокруг нас осязаемую и липкую духоту откуда‑то снизу из танцевальной залы отеля ворвались мощные торжественные аккорды свадебного марша Мендельсона.

— Какой ужас! — мрачно заметила Джордан. — Кто‑то ведь женится в такую жару!

— Ну и что! — сказала Дейзи. — Я вот выходила замуж в середине июня. Июньский Луисвилль! По — моему, кто‑то даже упал в обморок… Кто же это был… не помнишь, Том?

— Билокси, — сухо ответил он.

— Точно, Билокси! — вспомнила Дейзи. — «Чурбан — Билокси», он еще занимался боксом! Я не шучу! Билокси, родом из Билокси, штат Миссисипи.

— Да, да, — вмешалась Джордан, — они принесли его в наш дом, ведь мы жили через два дома от церкви. Он проторчал у нас ровно три недели, пока папочка чуть ли не вышвырнул его за порог. А папа умер на следующий день после этого. — Она помолчала с минуту и добавила, словно последние ее слова прозвучали несколько неуважительно к памяти родителя: — Конечно, не было совершенно никакой связи между этими двумя событиями.