Нансо к этому времени достиг двадцати пяти лет и уже успел опубликовать в газете пару выпусков романа в духе Бакина, автора минувших лет. После смерти отца осталось немало знакомств среди издателей и ведущих газетных публицистов, и Нансо связывал свое будущее с литературной работой. Однако он не был близок ни с кружком «Друзей тушечницы» и состоявшими в нем Бидзаном и Коё, ни с новыми литераторами, такими как Тококу, Сюкоцу или Коте. Не было у него и возможности познакомиться с писателями предыдущего поколения из кружка университета Васэда, такими как Сёё и Футо. Зато он любил в одиночестве погрузиться в старые японские повести и записки, оставшиеся от эпохи Эдо и запертые в обмазанном глиной хранилище старого дома в Нэгиси, где жили поколения его семьи. Временами он учился стилю у Тикамацу, временами у Сайкаку, а иногда образцом ему служили Кёдэн и Самба. Так вот он двадцать лет без устали работал кистью и подобно взыскательным авторам старой литературы гэсакусоздавал свои романы с неспешным тщанием.
Однако времена быстро менялись, особенно с наступлением эпохи Тайсё. Новые стили в литературе и живописи, новые тенденции в популярной драме — все это, вкупе с новыми нравами и обычаями, не могло не возмущать даже такого от природы уравновешенного человека, как Нансо. Кажется, он наконец впервые понял, что дальше так продолжаться не может и ему не следует до самой смерти писать романы, чтение которых радует лишь женщин и детей. Совсем как Кёдэн и Танэхико в их преклонные годы, он потянулся душой к старым обычаям, обрядам, вещам, он даже начал все это изучать. Романы он писал теперь лишь ради исполнения сложившихся за долгие годы обязательств перед издателями и книготорговцами.
Теперь тем более писатель Нансо стал относиться к старому дому и саду в Нэгиси как к бесценному сокровищу, которое ни на что нельзя обменять. Окрестности понемногу застраивались, прежний облик заросшего черным бамбуком квартала Нэгиси исчезал навсегда, однако Нансо продолжал думать по-своему: пусть даже веранду родного дома источили черви, но ведь именно здесь давным-давно, в эпоху Тэммэй, его прадед слагал японские стихи, любуясь цветами сливы в саду. И разве дед его не здесь сочинял комические пятистишия, глядя на осеннюю луну, сиявшую над черепичной крышей пристройки? А раз так, то он всем сердцем желал сохранить все как есть в старом саду и доме, пусть даже это потребует неразумных трат и жить в усадьбе все равно будет неудобно.
Каждый раз, когда знакомый плотник приходил чинить дырявую кровлю или еще что-нибудь, он предупреждал, что было бы разумнее построить новый дом. Нансо на это только посмеивался, а когда три года назад он задумал укрепить фундамент, то следил за работами не спуская глаз, сам почти освоил плотницкое дело. И к каждому деревцу, к каждой травинке в саду он тоже относился как к наследию предков, которых все это вдохновляло слагать стихи. Он считал это таким же достоянием, как книги и старинные вещи, сберегаемые в хранилище, и, опасаясь бессердечных ножниц садовника, весной и осенью сам, не жалея сил, ухаживал за садом.
Эту свою привязанность он отдавал не только собственной усадьбе, она переходила границы владений и распространялась также на соседский сад. Дом по соседству после банкротства владельцев, хозяев заведения в веселом квартале Ёсивара, давно уже пустовал, и на него никак не находился покупатель. Ну а после невесть кем пущенного слуха, будто бы умершая здесь женщина появляется теперь в образе снежной девы и будто бы в саду проказят лисы и барсуки, покупатели и вовсе пропали. Однако же в семействе Кураяма, издавна проживающем по соседству, никто ничего подозрительного не замечал, даже женщины и дети не боялись призраков.
Старый Сюсай, отец Нансо, нагулявшись лунным вечером в собственном саду, без смущения пробирался через дыры в заборе в пустую соседскую усадьбу и расхаживал там вокруг пруда, громко декламируя:
Дитя, что такое луна, я не ведал,
Называл её блюдом из белой яшмы,
Мнилось — то феи небесной зерцало
На краю голубых облаков повисло. [30]
А еще отец всегда тайком проскальзывал в соседский сад и укрывался там, если ему нечего было ответить заказчику резной каменной печати, явившемуся поторопить мастера. Дело кончалось тем, что после тщетных поисков хозяина по всему дому жена и служанка, не зная, как им вежливо оправдаться перед гостем, тоже скрывались на соседнем участке.
Большая старая сосна у кромки соседского пруда давно уже была заброшена, и без надлежащего ухода её тщательно культивированные ветви потеряли форму. В конце концов над ней сжалился отец Нансо, и, когда в его собственную усадьбу приходил садовник, он отправлял его обирать старые иглы и с соседской сосны, хотя отлично знал, что в этом нет никакого резона, кто бы ни купил в дальнейшем соседний дом. Тайком он чинил и поваленные бурей плетеные ворота — не мог оставить все как есть, поскольку понимал, что нынешним мастерам такое не сработать, сколько денег им ни заплати. После всего этого он поднимал ставни в гостиной и заходил в пустой дом: вот здесь, наверное, та дева из квартала любви томилась от своего недуга, писала письма, возжигала курения… Не из-за этих ли фантазий ему мнилось, что дом навевает не только одиночество, но и какие-то чары? Несколько раз он даже велел принести туда сакэ, чтобы доставить себе радость и выпить рюмочку в уединении. Эта загородная вилла квартала любви, на которую никак не находился покупатель, для старого Сюсая стала чем-то вроде собственной дачи. Хотя по-прежнему ходили слухи о призраках, обитающих в старой усадьбе, гости Кураямы не раз по приглашению хозяина бывали в соседских владениях, привыкли к ним и ничуть не опасались. Через некоторое время появился даже один человек из числа этих гостей, который пожелал во что бы то ни стало купить пустующую усадьбу.
Это был актер театра Кабуки по имени Сэгава Кикудзё. Он приходился приемным отцом актеру нынешнего поколения Сэгаве Исси. Уже из того, что артист Кикудзё был дружен со знаменитым мастером резца и каллиграфом, таким как Кураяма Сюсай, можно догадаться о его прирожденной склонности посвящать свой досуг всему изящному и утонченному — большая редкость среди актеров! Он сделал виллу дев веселья своим постоянным домом, и горечь актерского ремесла лечил такими благородными искусствами, как японские песни утаи трехстишия хайку,а также чайная церемония, — так вот и проводил в тиши свои преклонные годы. После смерти актера Кикудзё его вторая жена, которая была много младше, захотела жить в более удобном месте, в центре города, и, после того как закончился годичный траур, она наконец перебралась в Цукидзи. Бывший дом дев веселья вновь стал пустовать, однако избавляться от него семья Сэгава не собиралась. Приглядывать за усадьбой наняли садовника, и дом стал чем-то вроде загородной семейной виллы, куда частенько приезжали отдохнуть весной и осенью.
Хотя отец Нансо, Сюсай, умер несколькими годами раньше, чем актер Сэгава Кикудзё, при жизни Нансо и его поколения дружба с соседями по усадьбе стала еще более тесной. Нансо с юных лет занимался театральной критикой и к тому времени уже сделал себе имя, поэтому после смерти Кикудзё его приемный сын Исси почти каждый день навещал соседа. Нансо тоже тогда еще тешил себя надеждами на успех в театральном мире и потому был очень рад гостю.
Однако после того, как приемная мать Исси переехала в Цукидзи, встречи Исси и Нансо стали редки. Исси теперь жил далеко и очень редко приезжал в старый отцовский дом, ну а Нансо год от года все меньше интересовался литературой и театром. Каждое утро и вечер он окидывал взглядом старый сад соседей и все больше погружался в одинокие ностальгические переживания, теперь уже не имея особенного желания встречаться и беседовать с молодым актером.
Тем временем обезлюдевшая соседская усадьба с каждым годом ветшала и приходила в запустение, в изобилии была там лишь палая листва. Даже летом и осенью, когда сады подстригают, у соседей ни разу не послышалось щелканье ножниц, только пронзительные крики сорокопута осенью и рыжей свиристели зимой. Сад стал совсем таким же, каким Нансо помнил его, когда ребенком боязливо ступал по дорожкам вслед за отцом.