Посол дал такое обещание, прекрасно осознавая, что его «гость» может остаться под домашним арестом на вилле в течение добрых шести месяцев - пока судебный процесс неспешно движется к финалу.
Тем временем Урбан вернулся в Рим из Кастель-Гандольфо и снова активно включился в дело Галилея. Он немедленно заметил, что судьи разделились на сторонников и противников Галилея: некоторые из них предприняли попытку прочитать «Диалоги» и сочли эту книгу весьма просвещающей; другие, гневно твердив о том, что ученый нанес им оскорбление, энергично защищая Коперника. Однако все они соглашались, что Галилей, по меньшей мере, не подчинился прямому указанию Инквизиции.
Даже если Урбан и сохранил остатки прежнего расположения к Галилею, то теперь даже папа не мог отрицав очевидного: обвиняемый защищал еретическое учение. Урбан не хотел рисковать, проявляя снисходительность к Галилею, поскольку ход Тридцатилетней войны и так уже возбудил сильные сомнения в его приверженности принципам борьбы за католическую веру. Не имело значения, насколько Урбан восхищался прежними достижениями Галилея; в любом случае, он не разделял его взглядов на конечную цель научных открытий. В то время как ученый верил, что Природа следует божественному порядку, который раскрывает свои тайны перед настойчивым исследователем, Урбан отказывался ограничивать всемогущество Бога логическим постоянством. Каждое явление Природы он считал отдельным творением Бога, который может опираться на самые фантастические основания, и каждое такое творение, по его мнению, неизбежно накладывало ограничения на человеческий разум и воображение - и это касалось даже столь одаренных и незаурядных людей, как Галилей.
XXIV «Вера, обращенная к чудотворной Мадонне Импрунетской»
Все то время, пока Галилей оставался в Риме, во Флоренции заново набирала силу чума. Сестра Мария Челесте регулярно слышала от синьора Рондинелли о новых витках эпидемии и все новых и новых случаях заболевания, о которых сообщали в городской магистрат. Таким образом, как ни желала дочь скорейшего возвращения отца в Иль-Джойелло, она все же советовала ему во имя сохранения здоровья наслаждаться гостеприимством римских друзей как можно дольше. Она даже предложила ему отпраздновать освобождение из палат Святой Инквизиции новым паломничеством в Каза-Санта в Лорето - это могло еще немного оттянуть приезд в пораженную заразой Тоскану.
Стены Сан-Маттео по-прежнему удерживали чуму на расстоянии. Внутри обители сестер преследовали иные болезни; были у них также и проблемы, не имеющие отношения к состоянию здоровья. Так, например, каждая монахиня должна была по очереди в течение года оплачивать продукты, поступающие в монастырь из внешнего мира. И теперь наступил черед сестры Арканжелы. Монахини ели крайне мало, так что стоимость годового пропитания для тридцати женщин едва достигала сотни скуди, однако для многих раздобыть даже эту сумму оказывалось чрезвычайно затруднительно. Чего только ни придумывали сестры, и, между прочим, в прежние времена некоторые инокини просили Марию Челесте обратиться за срочной финансовой помощью к Галилею. Теперь же его собственная дочь оказалась в трудном положении. Однако точно так же, как раньше сестра Арканжела перекладывала свои обязанности, связанные с физической работой, на чужие плечи, ссылаясь на постоянные приступы болезней и общую слабость, так и теперь она постаралась уклониться от финансового бремени.
В апреле сестра Мария Челесте вынуждена была писать отцу: «Мне приходится снова обращаться к Вам, взывая к Вашей доброте, но не для себя, а для сестры Арканжелы, которая, милостью Божьей, через три недели, то есть в конце этого месяца, должна наконец оставить должность поставщицы, при исполнении которой она потратила сто скуди и сделала долги; она обязана вернуть 25 скуди, передавая должность сию новой поставщице, но у нее нет таких денег. Поэтому я умоляю Вас, господин отец, дать разрешение помочь ей из Ваших денег, которые находятся у меня, дабы сей корабль смог благополучно вернуться в порт, хотя, по правде говоря, без Вашей помощи он не совершил бы и половины пути».
Однако даже после того, как Галилей дал позволение воспользоваться его деньгами для покрытия долга, сестра Мария Челесте вынуждена была вновь обратиться к нему: «За сестру Арканжелу я на сегодняшний день выплатила почти 40 скуди, часть этой суммы я заняла у сестры Луизы, а часть взяла из Ваших средств, так что теперь там осталось 16 скуди на весь май. Сестра Оретта потратила 50 скуди; теперь все мы в большой нужде, и я не знаю, что предпринять, и если Господь хранит Вашу жизнь, позволяя оказывать нам поддержку, я воспользуюсь сим преимуществом и снова обращусь к Вам, господин отец, с мольбой, чтобы Вы во имя любви к Господу избавили меня от тревоги, которая мучает меня, дав мне в долг доступную Вам сумму до следующего года, а за это время мы компенсируем наши потери, собирая то, что нам должны выплатить, и тогда я смогу все Вам вернуть».
На обороте этого письма Галилей сделал пометку- напоминание - хотя это было не то, что он мог легко забыть, - словно опасаясь, что память его ослабла под гнетом возраста и потрясений. Запись гласит: «Сестра Мария Челесте срочно нуждается в деньгах». И, как обычно, отец откликнулся на эту просьбу.
Едва разобравшись с долгами, сестра Мария Челесте узнала, что сестру Арканжелу выдвигают на новую должность - отвечать за монастырский винный погреб. «В новом году сестра Арканжела должна занять пост хранительницы вина, и это заставляет меня тяжко задуматься, - писала сестра Мария Челесте Галилею. (Она боялась, что сестра Арканжела будет пренебрегать своими обязанностями, как она делала это в должности наставницы, ибо отличилась невнимательностью. Ее так же пугали возможные злоупотребления, Мария Челесте не хотела, чтобы сестра Арканжела потворствовала своей склонности к вину, чему весьма будет способствовав новый пост.) - Я похлопотала перед матерью-настоятельницей, чтобы ей под разными предлогами отказали в этом назначении, а поставили ее отвечать за ткани: сестра Арканжела должна будет отбеливать скатерти и полотенца, а также вести их учет».
Узнав, вполне возможно, что и от самого Галилея, какое прекрасное вино подают в доме Никколини, сестра Мария Челесте откликнулась увещеванием отцу не увлекаться чрезмерно вином - напитком, который он характеризовал как «свет, связанный во влажном состоянии». Дочь боялась, что большие порции, к которым он постепенно привыкал, могут усугубить боли и ухудшить состояние его здоровья.
«Злая зараза все еще существует, - писала она 14 мая, в ответ на упоминание Галилея, что он, вероятно, скоро отправится домой, - но говорят, что умерли лишь немногие. Есть надежда, что чума идет на спад и должна закончиться, когда по Флоренции торжественно пронесут образ Мадонны Импрунетской».
Считалось, что Мадонна Импрунетская - икона, согласно легенде, привезенная в Тоскану в I веке нашей эры, - помогает жертвам всяческих бедствий. Начиная с появления Черной Смерти в 1348 г., какие бы наводнение или голод, сражение или эпидемия ни разразились во Флоренции, дело ни разу не обошлось без чудотворной иконы, которую выносили из маленькой церкви, расположенной в деревушке под названием Импрунета, и доставляли в главные соборы города. В мае 1633 г. великий герцог Фердинандо решил обратиться к священному образу с просьбой вновь совершить этот длинный путь, чтобы изгнать возродившуюся чуму. Магистрат, весьма настороженно относившийся к массовым скоплениям людей в период эпидемии, 20 мая издал указ, ограничивающий число верующих - особенно женщин и детей, - которые могли присоединиться к процессии.
«Что касается Вашего возвращения сюда при нынешних обстоятельствах, - выражала свою обеспокоенность сестра Мария Челесте в следующем письме, - я боюсь, что еще не миновала опасность распространения заразной болезни, окончание которой столь горячо нами желаемо, что вся вера города Флоренции теперь обращена к святейшей Мадонне, и потому сегодня утром, с чрезвычайной торжественностью, ее чудотворный образ был перенесен из Импрунеты во Флоренцию, где он должен оставаться в течение трех дней, и мы в обители лелеем надежду, что во время возвращения образа нам будет дарована привилегия увидеть его».