– Мы обещали им свое поручительство. – Свен строго взглянул на Агнес и, предупреждая возможные возражения, добавил: – Мы и тебе готовы помочь, если когда-нибудь потребуется.
Помолчав, Агнес спросила:
– А вы сами? Что вы теперь будете делать? Когда вы увольняетесь?
– Через три недели.
– Господи! Так скоро!
– Да, чем раньше увольняешься, тем лучше условия.
– Какое свинство!
Мать сделала вид, что не расслышала. Она не привыкла жаловаться. Все, что ни делается, к лучшему – таков был ее девиз.
– Нам это даже удобно. Снег сойдет, и мы сразу сможем заняться обрезкой. Правда, Свен?
– Да, в этом году предстоит много работы. Прошлым летом белый налив совсем не уродился. Думаю, пора нам эту яблоню основательно омолодить.
– Не говоря уж о черешне и крыжовнике…
Агнес вздохнула. Родители вновь оседлали своего конька. На эту тему они могли говорить часами. Сад у них был небольшой, обычный приусадебный участок, но они им очень гордились. В своей любви к саду они заходили так далеко, что Агнес начинало казаться, что он для них словно третий ребенок. Не то чтобы Свен и Мод думали о своем саде больше, чем о дочерях. Нет, они любили и ее, и сестру, но сад любили не меньше. Когда мать с головой ушла в рассуждения о первоцветах и плетистых розах, Агнес привычно отключилась. Она в этих делах совсем не разбиралась. Садоводство интересовало ее не больше чем шитье, вязанье или старые автомобили. Да нет, наверное, даже меньше.
Мать с отцом продолжали говорить. Было видно, что, выйдя на пенсию после более чем тридцати лет трудовой жизни, родители легко найдут себе занятие. Хоть это утешает. Но новость, что и говорить, ужасная. Как город переживет такой удар – неизвестно. Агнес умолкла, задумавшись, пока наконец мать не прервала ее размышлений:
– Да куда ж это годится! Говорим, говорим – и все о грустном. Столько на тебя, бедняжку, сразу вывалили. Хватит, давайте лучше поговорим о чем-нибудь хорошем. Расскажи нам про свою новую работу, Агнес! И про Тобиаса.
* * *
Агнес никогда не хватало уверенности в себе. Безусловно, с получением должности метрдотеля в «Le bateau bleu» ее самооценка несколько повысилась, однако после плачевного финала упала до рекордно низкого уровня. Агнес даже не могла заставить себя сходить в службу занятости. Как она будет отвечать на вопрос о последнем месте работы? Какие рекомендации предъявит? Не может же она в своем резюме ничего не писать про последние полгода? Как бы ей этого ни хотелось. А если все-таки дело дойдет до собеседования, обязательно придется объяснять, почему она ушла. И что она скажет? «Меня выгнали потому, что я отказалась спать с шефом!» Кто в это поверит? Или того хуже: «Я разбила бутылку „Шато Петрюс“». О-ля-ля! Такого. Не. Бывает. Кроме того, в ресторанных кругах уже наверняка обо всем известно, тут слухи распространяются быстро. Жерар, конечно, не пожалел черной краски, расписывая всем, кому не лень слушать, злобный характер и профессиональную непригодность Агнес. К тому же ему принадлежит не один только «Le bateau bleu», в его империю входит большинство фешенебельных ресторанов города. Тех самых, в которых она мечтала работать.
Не хотелось снова бегать между столиками во второразрядном заведении, где на кухне царят такие порядки, о которых посетителям лучше не знать. Но работу искать придется именно в подобных местах, по крайней мере пока не забудется история с бутылкой. Там хозяева не станут интересоваться ее послужным списком. Достаточно иметь более или менее стройные ноги, чтобы тебя взяли разносить антрекоты и филеминьон посетителям, которым все равно что есть – хоть дохлую крысу с картофельным пюре, лишь бы к ней подали крепкого пива. Это она уже проходила. Потребовалось время, чтобы выбраться оттуда, и теперь было горько сознавать, что опять приходится начинать сначала. С тем же успехом можно пойти в «Макдоналдс» жарить гамбургеры. Если ее туда возьмут.
А еще она скучала по Тобиасу. Так сильно, что щемило сердце. Конечно, она злилась на него, и все равно ей ужасно хотелось ему позвонить. А вдруг это всего-навсего недоразумение? Она была даже готова простить ему Иду. Что поделать, такие вещи случаются, а с его работой искушения подстерегают на каждом шагу, Агнес это понимала. Но Луссан запретила звонить Тобиасу. Сказала, что самолично отправит Агнес в сумасшедший дом, если та хотя бы даже вспомнит номер бывшего бойфренда. Луссан успокоилась, только когда Агнес, положив два пальца на Библию, поклялась не звонить ни при каких обстоятельствах. Теперь ее связывало это обещание, а может, срабатывал некий таинственный инстинкт самосохранения. Хоть он у нее и недостаточно развит, если верить Луссан.
Агнес держалась молодцом и не звонила, однако не говорила подруге, что каждый вечер, ложась спать, кладет на подушку фотографию любимого. Раньше эта фотография висела на стене напротив кровати, теперь Агнес сняла ее, чтобы Тобиас был поближе. Иначе, погасив свет, она не видела ничего, кроме расплывчатого контура.
Вот и сейчас она лежала и разглядывала портрет Тобиаса: длинные каштановые волосы, зеленые глаза, красиво очерченный подбородок, покрытый легкой щетиной. Агнес шептала ему, как она его любит, как у них все будет хорошо, только бы он к ней вернулся. Старалась отогнать ревность, но это ей плохо удавалось. Крепко зажмурив глаза, она представляла Тобиаса таким, каким увидела его впервые.
Он выступал со своими ребятами в «Трех ящиках пива», кабачке, в котором начинали чуть ли не все рок-группы. Большинство из них там же и заканчивали свою карьеру, но кое-кому выпадала удача, и они добивались известности. Группа Тобиаса «50 Million Fortune» к числу последних не принадлежала. Она распалась спустя несколько лет, когда стало ясно, что ни одной студии звукозаписи не нужна их музыка – смесь мелодичного хард-рока и гремучего гаражного панка. Музыкой продолжил заниматься только Тобиас. Для их группы он был слишком хорошим гитаристом, его даже иногда приглашали подыгрывать на записи в студии. А потом, примерно год назад, предложили работать в музыкальном шоу Кристера Хаммонда «Millenium of Rock – the Greatest Rock Show Ever» [7].
В тот вечер Агнес попала в «Три ящика» случайно. Зашла послушать знакомых ребят из Лэннинге, которые играли поп в стиле «Кардиганс» и мечтали покорить мир. Но оказалось, она перепутала число. Агнес решила остаться, раз уж пришла, поглядеть, что это за «Форчун» такой. Осталась – и не отрываясь смотрела на сцену все время, пока длилось выступление. Вокалист, который еще играл на гитаре, был словно младший брат Ноэла Гэллахера из «Оазиса». Только симпатичней, и брови не сросшиеся. Длинная челка закрывала один глаз. Майка плотно облегала худощавый, мускулистый торс. Немного кривоватая улыбка. Широко расставленные ноги.
Когда выступление закончилось и музыканты ушли со сцены, Агнес нарочно задержалась. Ей показалось, гитарист тоже смотрел на нее как-то особенно. Она никогда не была ничьей фанаткой и не знала, как себя вести в подобной ситуации. Просидев около часа с бокалом пива, которое она старалась пить как можно медленней, Агнес решила, что пора уходить. Музыканты больше не появлялись, оставаться дальше в опустевшем зале было неловко. Она не спеша направилась к выходу.
Он догнал ее уже на лестнице, взял за локоть и спросил, не хочет ли она посидеть с ним, выпить по бокалу пива. Они долго разговаривали, позднее она не могла вспомнить о чем, помнила только, что ей было легко и хорошо. Потом Тобиасу надо было помочь ребятам собрать аппаратуру. Но, прежде чем уйти, он спросил номер ее телефона. Все следующие дни Агнес пребывала на седьмом небе, пока наконец не поняла, что он не позвонит.
Несколько недель спустя, прочитав на афише, что группа «50 Million Fortune» выступает в молодежном клубе на окраине, Агнес собралась с духом и поехала туда. Немногочисленные слушатели были как минимум на десять лет моложе нее. Сначала Тобиас ее не узнал, а когда вспомнил, извинился, что не позвонил. Сказал, что потерял бумажку с ее номером, но очень рад снова увидеться. Агнес было приятно это слышать, хотя дважды за вечер он назвал ее Анной.