— Вот мое убежище, — объявил Кантен.
— Обычно мы никого не принимаем, — словно извиняясь, сказала Сюзанна. — Разве что родных, и то редко. Да что я говорю: «принимаем», ведь приготовили-то все вы.
Ей было ужасно не по себе, оттого что Фуке постоянно бегал туда-сюда, чтобы приглядеть за своими рулетиками, ее дисциплинированная натура не могла стерпеть вопиющего нарушения заведенных правил. Напротив, Мари-Жо, раскладывая на столе парадные приборы, только радовалась тому, что молодой постоялец водворился здесь, в главном штабе, и любовалась переполохом, который он натворил в чинном доме, пока сновал между кухней и столовой. Да и сам Фуке, замечая между делом одинокую фигуру завсегдатая, уныло что-то жевавшего в дальнем конце ресторанного зала, не мог не ощутить какую-то путаницу и словно раздваивался. Кантен спокойно сидел перед своей тарелкой с развернутой газетой в руках, ждал, пока все утрясется, и всем своим видом показывал, что эта мелкая возня не стоит его внимания; однако частые взгляды по сторонам поверх газеты выдавали беспокойство — да и то, не он ли был главным виновником происходящего?
Наконец Фуке водрузил на середину стола дымящийся сотейник, который, как заправский метрдотель, обернул сложенной вдвое салфеткой.
— Счастливой женщиной будет ваша жена, — сказала Сюзанна.
При этих словах Фуке, устраиваясь на стуле, невольно покосился на Кантена, встретил его взгляд и грустно усмехнулся в ответ. С его губ почти автоматически слетали много раз произнесенные, заученные реплики («Смотрите хорошенько, я мог оставить нитки», «Вы взяли мало грибов» и т. д.), которые воскрешали образы Клер и Жизель: обе они как будто сидели за этим столом, о них напоминало все — запах, вкус, чуть не каждое слово и жест. Хотя, видит Бог, таких женщин сочными рулетиками не удержишь. Доказанный факт.
— Вы думаете, для женщин это так важно? Посмотрите на своих клиенток — еда не вызывает у них никаких эмоций, заправляются, как машины бензином.
— Вы правы, — сказал Кантен, — большинство из них ничего в этом не смыслит. Женщины могут творить чудеса у плиты, прекрасно жарить и парить, недаром же вода и огонь — их природные стихии. Но редко какая проявит тонкий вкус за столом. Потому-то мужчина и женщина прекрасно дополняют друг друга в жизни.
— Ты начитался своих китайских книжек, ну а я, месье Фуке, скажу вам вот что: мы, женщины, умеем ценить добрые чувства, которые вложены в стряпню, и, если бы Альбер вдруг надумал приготовить что-нибудь мне одной, это было бы для меня все равно что серенада.
— Месье Фуке готовил не для тебя, а для меня, — перебил ее Кантен. — Но где же ваши апельсины?
— Какие еще апельсины?! — удивилась Сюзанна.
— Китайские, — коротко ответил Фуке. — Я и забыл.
Благодатные вечера, отмеченные приготовлением рулетиков, всегда были особенно дороги Фуке, он чувствовал себя хозяином дома — Клер охотно уступала ему эту роль, а друзья — без гостей не обходилось! — умилялись и объявляли их прекрасной парой. Правда, идиллия, как правило, длилась недолго, но достаточно, чтобы Фуке успел утешиться: «Мы не самые несчастные люди на свете».
— Женщина может оценить чувство, вложенное, скажем, в баранье рагу, — продолжал Кантен, — только если любит того, кто его приготовил.
— А если не ценит, значит, больше не любит? — спросил Фуке, обращаясь к Сюзанне.
— Значит, ей нужно что-то другое.
— То-то и оно! — с горечью сказал Фуке. — Женщины могут все, но, когда говоришь им простую и понятную любому мужчине вещь: «Мы не самые несчастные люди на свете, многим приходится гораздо хуже», они и слушать не желают. Им подавай все самой высшей пробы. Вот я, например, когда выдается черная полоса, беру газеты и стараюсь представить себе отчаяние потерпевших крах политиков, лишения несчастных беженцев, позор разорившихся банкиров, тяжелую жизнь бедняков, — чтоб убедить себя, что мне еще можно позавидовать. А возьмите женщин — они читают те же самые газеты, но находят в них совсем другие образцы: равняются на принцесс, манекенщиц, актрис, разведенных жен миллионеров, что ни день — то новая роскошная витрина. Я не говорю, что это плохо, наоборот, это заставляет нас тянуться к лучшему, иначе мы прозябали бы в серости и убожестве. Но если подумать, на какой почве случаются раздоры, то ясно, кто ее готовит.
— Вот тут, молодой человек, вы заблуждаетесь, — тускло возразил Кантен. — По крайней мере, в том, что касается нашего семейства. Мадам Кантен спит и видит, чтобы каждый новый день ничем не отличался от вчерашнего. А вы меня, право же, разочаровываете: не думал я, что вам так мало надо, мне казалось, вы мечтаете стать матадором.
— Я и есть матадор, — грустно сказал Фуке, — то есть бываю иногда… когда… ну, когда немного не в себе…
Сюзанна не вникала в разговор мужчин, она поняла одно: муж похвалил ее перед чужим человеком, и ей это было очень приятно. Что правда, то правда, она не из тех, кто жаждет перемен и тешится иллюзией приобрести с их помощью что-то стоящее. Нет, она держалась за то, что имела. И хотя в свое время безропотно терпела постоянную нервотрепку, но теперь от всей души надеялась, что все останется, как есть. Быть может, один раз в жизни, когда Альбер бросил пить, она была не прочь пойти вместе с ним неведомыми путями, начертанными судьбой на его ладони, как на карте. Но то было головокружение от огромной победы. Испытанного в те дни торжества хватило ей на всю жизнь. Потом она только лелеяла это чувство, превращала побежденного в победителя, порабощенного в господина и пользовалась каждым случаем, чтобы возвести Кантена, своего кумира, на еще большую высоту и еще больше гордиться им.
Поскольку ей не удалось выносить ни одного ребенка, она считала, что вина за бездетный брак лежит на ней, в Кантене же, как явствовало из опыта, таинственная животворная сила присутствовала, но пропадала втуне, и то, что он с этим мирился, внушало Сюзанне благоговение. Когда же вдобавок она вспоминала о зычном голосе, которому он больше не давал воли, об оставшихся в прошлом безумных выходках, вспышках бешенства, пьяных скитаниях и о том, что вся эта бурная стихия сменилась — не без ее влияния — полным штилем, сердце ее замирало от восхищения. Вне домашнего контроля оставалась только религия; на эту территорию Сюзанна, не скрывая равнодушия, ступила лишь однажды — когда Кантен настоял на венчании в церкви (вполне естественно для человека, вечно витающего в облаках), но сохранилась ли в нем до сих пор тяга к этим туманным сферам, ей было неведомо.
— Днем и ночью в любой момент три сотни американских самолетов с грузом атомных бомб на борту готовы взлететь по тревоге в воздух и меньше чем через два часа поразить любую цель, — меж тем говорил Кантен. — Каждого жителя нашей планеты в любую минуту может настигнуть мгновенная смерть. Как жить при такой угрозе — это сегодня вопрос вопросов для всех цивилизованных людей. Мой ответ таков: я не боюсь. Со смертью, умные люди говорят, не поспоришь, да и незачем.
— Это кощунство, — возражал Фуке. — Легкомысленное отношение к смерти не имеет ничего общего с христианством. Надо быть слишком самонадеянным, чтобы до срока сдавать свою работу экзаменатору. Вы так уверены, что она хороша? Может, вы и тему-то не раскрыли! Нет, я не согласен. Прежде чем сдать свою жизнь — сдать — подходящее слово, — я хотел бы использовать все время до конца, чтобы ее улучшить, то есть не грехи исправить, а насладиться всем сполна. Как-то раз я познакомился с одной очень старой женщиной, которая постаралась перед смертью наверстать все, что упустила за жизнь. Вот это правильно. Кто знает, не спросится ли с нас за все радости, от которых мы отказались, за все пути, которыми мы не пошли, за все вино, которого мы не выпили… Не нужно плевать на подарки Создателя. Он этого не любит.
— Налей господину Фуке вина, Сюзанна, — сказал Кантен. — Попробуйте, это самое лучшее за последние сорок лет, урожая сорок пятого года… Того самого, когда я перестал пить.