Про шпионов говорили все. Очень уж невероятным был факт, что хонтийцы раз за разом угадывают направление ударов и каждый раз успевают подстроить на пути какую-нибудь смертоносную каверзу. Но представить в качестве одной из шпонов Сигу?.. Наверняка просто прицепились к ней, а настоящие агенты находятся на свободе. Подложить взрывчатку – не трудно. Зато затем можно смело демонстрировать начальству результат.

Ведь расстреляют! Даже не то обидно, хотя намного лучше бы в бою, а то, что все так и будут думать, будто Бат Чачу шпион.

– Мне нечего сказать. Я сообщил вам все обстоятельства, можете проверить по документам. – Хотелось сказать несколько слов в защиту Сиги, однако это были уже эмоции. В случае девушки ничего аргументированного на ум не приходило.

А вдруг на самом деле?..

– Ладно. Конвой, увести! Посидите, подумайте. Только недолго. Сами понимаете: суд военно-полевой, времени на все много не отводится. Да и вице-мэр показания уже дал…

Еще бы видеть хоть раз этого вице-мэра! А может, случайно и видел, но, массаракш, толку?

Камера представляла собой крохотный пенал. В ней только и помещались нары, да в уголке – отхожее место. Ни стола, ни простейшей табуретки. Лишь крохотное окошко под самым потолком, тощий грязный матрац да такая же тощая подушка.

Зато не было соседей. Общества Чачу не хотелось, а отсутствие условий – не беда. В последнее время сравнительный комфорт мирных дней или случайного отдыха столько раз сменялся суровыми полевыми условиями, что где находиться, для Бата не играло определяющей роли. Есть крыша над головой, есть место, где спать. Что еще надо? Вот все прочее…

Он впервые попал в подобную ситуацию. Глупую до предела и одновременно трагическую по возможным последствиям. Никакой вины за собой первый лейтенант не чувствовал. Он недолюбливал Неизвестных Отцов, однако и не обязан был их любить. Служил не правительству – стране. Осколку былого государства, кто бы ни стоял у власти. Власти-то меняются. Пусть сегодня не лучшая, но вдруг завтра ей придет на смену более достойная и действенная?

И все же обвинения в шпионаже были настолько вздорны, что Чачу не находил слов. Побывал бы кто из контрразведчиков там, где довелось ему, и посмотрим, что бы они запели и как себя повели! Но доказать невиновность всегда намного труднее, чем вину. Даже если последняя вымышлена, придумана от первого до последнего слова.

Никаких своих вещей Чачу так и не видел. Штаны, один шлепанец, свободная рубаха. Ладно хоть, никто не стал отнимать оказавшиеся в кармане сигареты и зажигалку. Но расшалившиеся нервы требовали никотина, сигареты улетали в дым одна за другой, и теперь их оставалось всего четыре штуки неизвестно на какой период. Вряд ли кто-то смилостивится и принесет еще курева. Хорошо хоть покормили, даже непонятно – обедом или ужином. Миска жидковатой баланды, кусок хлеба да чашка простой воды. Пусть аппетита не было, Чачу заставил себя съесть все. Силы могут еще понадобиться. Не для прорыва с боем, с загипсованной ногой ведь какой прорыв? Да и с целыми будет лишь свидетельствовать о вине арестованного. Но мало ли что?..

В отличие от сигарет, часы отняли. Но за окошком темнело, в камере и раньше стоял полусумрак, теперь же вообще рассмотреть что-либо можно было с трудом. Если тут было на что смотреть. Так что самое лучшее – заснуть. Сколько ни думай, легче не становится. Ясности в деле не прибавляется ни на каплю. Может, обвинение изначально шито белыми нитками. Кто-то решил продвинуться по службе, подсуетился, подбросил рации и взрывчатку, а настоящие шпионы спокойно продолжают заниматься прежними делами. Почему бы и нет?

Но может, вице-мэр действительно работал на Хонти. Из-за денег, какого-нибудь компромата, разницы, в сущности, никакой. Может даже, Сига является радисткой группы. Не то чтобы Чачу с легкостью был готов отречься от девушки. Просто поразмыслив, он пришел к выводу, что, в сущности, не знал о ней ничего. Любовался, вопреки дружбе, пытался понравиться, боролся с собой, а в душу так и не проник. Наверное, толком и не стремился.

Не хотелось бы действительно оказаться среди шпионов. Но связей у ресторатора хватало, а уж у вице-мэра – и подавно. Вдруг кто надавит, заставит разобраться, как положено, а не как на душу взбредет?

Разберутся, как же! Вот выведут завтра пред светлые очи трибунала, а там короткий обмен мнениями, положенный вражескому агенту приговор, да его приведение в исполнение в течение суток без каких-либо кассаций по военному времени.

Уцелеть во время бунта, пройти рейдом сквозь половину мятежной провинции, участвовать в десятках стычек, во время настоящей войны попадать в засады, прорываться сквозь занятый город, атаковать, огрызаться в обороне, отходить, атаковать опять, быть раненым, контуженым и все-таки уцелеть. И для чего? Чтобы схлопотать пулю от своих? Не столь страшна смерть, как бесчестие. Мертвые не могут оправдаться…

И все-таки надо хотя бы заснуть. Толку от полуночного сидения не будет, а сон позволяет быстрее прожить какое-то время. Проснешься – уже утро.

И приговор вместе с ним.

Массаракш!

Чачу не выдержал, закурил, хотя перед тем старался сберечь драгоценные остатки сигарет. Курил он лежа, стряхивая пепел прямо на каменный пол. Гореть тут нечему, о чистоте заботиться не приходится.

Бррикадирури успел тогда смотаться в город, попрощался, наверняка даже намекнул, что бригада отправляется не на учения, а на войну. Но никакого маршрута горец знать не мог. Кто же делится подобной информацией с субалтернами? Да и ротные вполне могли не знать. Судя по вернувшемуся перед выступлением Хайцу, в штабе бригадир не столько вводил их в курс дела, сколько отмечал с ротмистрами будущие успехи.

Ладно. Ротных оставим в покое. Они никуда не отлучались. В общем, Сига узнать детали не могла, лишь самое главное. А брат ее мог? В принципе, да. Если кто из штабных проговорился в ресторане и был подслушан. Конечно, проговориться про начало действий или вдруг за столом называть на память маршрут – вещи разные. И все же… Вице-мэр? Он приятельствовал со многими, в том числе с покойным Лепсом. Вроде бы. Плюс, по словам контрразведчика, кто-то работал непосредственно в штабе.

Итог? Прежний. Полная неопределенность. Может, шпионами действительно были названные люди, за исключением его, Чачу, может, нет. Одни слова, да еще сказанные в качестве обвинения. С указанием цены, раз не удосужились хотя бы проверить бумаги из госпиталя, всякие акты, и прочее.

Просто в себе Бат был уверен. Хоть в чем-то.

Потребовать обратиться к Гарду? Бригадир отмечен на этой войне, уже слышны разговоры о производстве в генералы, авторитет несомненен. Он-то сумеет объяснить ловителям шпионов, кто такой его бывший гвардеец!

Еще бы подошел Дрым. Начальник школы субалтернов изящной словесностью мог заткнуть пасть любому. Авторитетов для него не существовало, всякие службы он в грош не ставил. Единственное: Чачу знал лишь в качестве одного из курсантов. Гарду же видел Бата в бою.

Где они все? Один воюет, другой учит воевать…

Сейчас бы в бригаду…

На этой мысли Бат незаметно провалился в сон. Только снились ему почему-то не танки и не бои, даже не Сига, а летящий в светлом небе бомбовоз Его Высочества. Как в давний день, за штурвалом сидел принц, внизу проплывала земля. Мирная, единая, не расколотая на воюющие между собой куски.

Почти забытый сказочно-прекрасный сон…

– На выход!

Хорошо хоть, костыли принесли. Несолидно прыгать на одной ноге. Время к вечеру, весь день не трогали. Или мелкий психологический штрижок – измучить ожиданием, сделать более податливым?

В большой накуренной – эх, покурить бы! – комнате какой-то генерал, трое в штатском, Норт и двое постарше летами, да и явно чинами, секретарь, двое гвардейцев в парадной форме. В перчатках, при автоматах.

Суд? Уже?

Внутри стало холодно и тоскливо. Знать бы, что так закончится…