Стефка расщедрилась, выставила по бутылке пива, незаметно указала на Сашку: ему больше нельзя. Долинский, в хозяйской футболке и безрукавке, будто пес-нашкода, глядел из-под бровей, вяло ковырялся вилкой в салате. Слегка ожил, когда Стефка подала дымящий рассольник, попросил перца.
За чаем Тикан не выдержал, ожидал услышать смешное:
– Ну давай, колись: от кого драпал?
– Я? – удивился Сашка. – Ни от кого.
Долинский говорил нехотя, с передышкой, раз от раза покашливая в кулак. Не было ничего смешного. Собрались. Набрались. Как обычно. Все свои. Вечером потянуло на улицу, подышать морозом. В куртке, в шапке, всё чин чином. Никого не трогал. Кажется, в парке прилег, отдохнуть. Какие-то пацаны подсели, «дядей» называли. Потом, помнит, со скамьи свалился. Это, наверно, и спасло. Задубел насквозь. Ни ботинок, ни шапки, ни штанов. Кальсоны, правда, оставили… Отдохнул, называется…
– Не помню, как сюда попал. Ноги сами…
– Документы были? – озаботился Тикан.
– Не, дома затырил.
– А деньги?
Долинский поднял припухлые глаза, голос еще не оттаял, хриплый:
– Они, падлы позорные, кинули меня подыхать, а ты о деньгах…
– Сашка, не тушуйся, кости целы – мясо будет. Помнишь, ты пел: все пройдет… как с белых яблонь… Стеф, что проходит с яблонь?
– Дым.
– Точно, дым… Сашка, всё – дым. Прошло, и – нету. Забудь! Завтра на таксо доставим в целости домой – шито-крыто, полный хоккей!
– Ты, Петро, всегда умный, но не в субботу. Стефа, где ты такого выкопала?… Таксо… хоккей…
– А чё? – удивился Петро.
– Через плечо! Сам реши: могу я появиться дома в твоих тапках? Без одежды, а? Полина в настоящей жизни – хуже дитя, всему верит… Чего лыбишься? Даже она размотает про мои отлучки… Тогда, брат, конец. Собирай манатки – катись…
Тикан запальчиво отмахнулся на эти лишние слова:
– Да мы тебе десяток Полин найдем. Об чем речь?! Такие девки есть… – и запнулся на Стефкином взгляде. – Я говорю, вообще, есть они, если поискать…
– Совсем зашился, Петро, – лениво пробормотал Сашка. – Девки – это для перепихона, а в доме человек нужен.
– А девка – что, не божья тварь?
– Божья. В тебе адвокат пропадает. И я божья тварь, а из чертополоха не вылезаю. Почему так? Почему всю дорогу пеньки? Вот у Полины дом без колючек. Нет крутого спуска. Надежно, легко. Понятно?
Тикан покачал кудряшками:
– Не очень.
– Мы с тобой, Петро, всю жизнь ездим в общем вагоне, с мешочниками, в тесноте, вонь стоит. А можно – в мягком, с красной дорожкой в коридоре. Ясно?
– Вот, Стеф, дожили: ему красной дорожки не хвата…
– Темнота… Я что, по-твоему, шнурок? Ни для чего другого не гожусь? У тебя квартира, Стефка, у тебя Андрейка… А где он? Не вижу…
– У бабки. Сейчас каникулы. Поехал на лыжах кататься.
– Может, я тоже хочу мальца на лыжах обучать? Такое тебе не приходило?
– Сашка, все это дым!
– Ну, хватит, – решила Стефка. – Не петушитесь. Дым – Крым. Завтра разберемся. Спать пора.
Назавтра был выходной. Тикан по привычке отсыпался всласть за всю неделю. Встал после девяти. В доме тихо, как на рыбалке. Записка от Стефки: ушли вдвоем, скоро вернемся. А во что она Сашку обрядила?
За окном утро, полное солнца. На развилинах дерев вчерашний ветер соорудил белые гнездовья. В доме напротив, на балконе, голый по пояс парнишка сгребал с перил горсти снега и торопливо обтирался, при этом по-рыбьи разевал рот.
Тикан подумал о своем Андрюше, был за него рад: день намечался самый лыжный. Тикан сидел на кухне, позвякивал в чае, когда они возвратились, сначала шумно, затем шепотком, крадучись. Но он не обернулся, пока не услышал за спиной Сашкин голос:
– Тринкен зи, битте, каву?
Это был прежний Сашка – чудило с бутылкой в руке, походная сумка через плечо. Но главного Тикан вначале не уловил, потом распахнул глазища:
– Откуда?!
На Сашке давешняя, пропавшая было одежда: меховая шапка, та же новая куртка, темные тупоносые ботинки и брюки, почему-то заправленные в носки.
– Где добыли?
– В универсаме. У них на сто лет одна и та же мода.
– Молодец, Сашко! В рассрочку дали?
– Обижаешь… Мы не голодранцы! Нам доверяют и за наличные.
Обычно Тикана трудно взять на испуг, а тут вмиг проняла догадка: Стефка! Точно! Дура баба! Всю заначку расфукала, зараза!..
Но вслух выразил совсем иное:
– Ну, как моя женка? А?!
– Если спрашиваешь, значит, не знаешь.
– Не виляй… Ты скажи – стоит того, а нет?!
– Петро, ведь известно: кому всегда везет…
Стефка засмеялась. Она вынимала из сумки вещи Тикана, в них Сашка расхаживал по магазинам.
– Как ты смотрелся в моей обувке? – у Тикана нога на три номера больше.
– Нормально. Правда, кеды в коленках жали.
Только выдалась минута со Стефкой наедине, Тикан прохрипел:
– Остались еще пенёнзы?
– Остались, остались, не дергайся. Я кому покупала – своей подруге?
– Но меру знай…
– Я-то знаю, а – ты? Сашка тебе друг или козявка? Он, конечно, недолеченный, зато живой. Еще чего-то желает. Не как другие, абы ряшку наесть…
– Да я что… против?
А Сашка шевелюру ерошит, кулаками размахался от радости: удача при нем осталась! Теперь Полина ничего не унюхает, в чем ушел, таким и вернулся. И дни пойдут, как должны идти, вперед, по часовой стрелке. А всё Стефка!.. Монолит баба!
– Айда помогать ей…
На кухне они втроем стали стругать винегрет. За этим шустрым занятием у Тикана выпали из внимания потраченные деньги. Оно понятно: если ядреные луковицы крошить на мелкие кубики, то прочие огорчения уходят вместе со злой слезой.
В обед, после первой бутылки и Стефкиной накачки, Петро втолковывал Долинскому, что встреча с Полиной – то судьба, козырная карта.
– Ты, конечно, тоже не пустой номер, есть еще порох. Но закон игры – дама кроет валета. Она для тебя зеленый светофор. Все будет, как книжка пишет. А с легкой руки Стефки, то вообще…
Сашка вдруг вспомнил насчет руки:
– Отец покойный рассказывал: у тети Маши была легкая рука. У нее от одной спички все село сгорело.
Тикан не слушает. Ему байки сейчас, как валенкам гуталин. Ему важно, чтоб Сашка осилил, о чем речь идет. Тикан свое понятие не теперь надумал, давно в нем свербит. Это в цирке на одном колесе ездят, а в жизни все должно быть по паре. Пара колес, пара сапог, супруги – пара, молодые паруются, нет пары – цветы не цветут, даже вороны живут парами…
– Пара гнедых, – загундосил Сашка, – запряженных заре-о-о-ю…
– Ото самое, – перебил Тикан, – и человек скроен по такому расчету: пара ушей, пара глаз, пара ног, легких – два, мочевых пузыря – тоже…
– Что-о-о? – расхохоталась Стефка.
– Он прав, не мешай, женщина. У него два мочевых пузыря: один для холодной, другой – для кипятка. А между ними – смеситель.
– Тебе смешки, а у меня темно на душе…
– Петро, ты заметил, что хвороба всегда начинается в неподходящем месте: то в голове, то ниже.
– Все сказал? А кто вчера зубами чечетку наяривал, помнишь?!
– Петруня, самое лишнее у человека – это печень. Не было б ее – пей не просыхая.
Тикан будто ждал такого поворота.
– И я о том: пора завязывать. Кончай, Сашка, бухать не по-людски. Я не доктор, скажу, как знаю: можешь принять пол-литра, как мы сейчас, и остался в соображении – на здоровье. Медпункт не требуется. А два литра загрузил – уже перекос, помороки в мозгу, обратного хода не будет…
Стефка удивилась, как Петро вывернул на эту больную точку. Она прикрыла ладонью стакан.
– Мне хватит… Один вопрос можно?
– Давай, если один.
Стефка убрала со лба рыжую прядь, откинулась на спинку стула.
– Саш, скажи, у тебя что – вексель от Бога?
Сашка молчал. Хохмить расхотелось, а всерьез ответа не было. Под правым глазом дергалась кожа. Пытался думать, но кроме вялого матюка на свою личность, ничего не возникало, ни одна мыслишка не пискнула. Только слышал, как стучит кровь во всех уголках тела. Наконец разжал губы:
