- Озвучь… – тихо сказал Гедат.
- Диаметр головы новорожденного все равно больше, чем сумма этих двух диаметров, а его тело гораздо объемнее картофелинки. Но человек проходит родовой путь, все смыкается за его спиной, и лоно любви продолжает делать вид, что оно одноместное. И если любит одного, то никак не может любить другого. Да почему? Ты что – питаешься только кокосами? Или иногда позволяешь себе шашлык? Почему вы так примитивизируете женщину? Здесь очень много места и очень много возможностей. Больше, чем у отдельно взятого огурца или морковки. Гораздо больше. – Маша извлекла овощи, оставив внутри картофелинку, и встала.
- И не мешает? – осведомился Гедат.
- И не мешает. И не только мне. Если бы ты сейчас взял меня, не зная, что там картофелинка, ты не заметил бы ее членом. Спорим?
Теряя рассудок, Гедат прижал Машу к коврику на кухонном полу и вдавился в ее нежнейшее лоно как только мог далеко, резко, сильно, бесцеремонно. Пробить ее насквозь.
Маша неподдельно стонала, испытывая неподдельные ощущения. Ей действительно было очень хорошо, причем она и не собиралась кончать. Сама страсть и страх Гедата были абсолютно достаточным и удовлетворяющим итогом ее овощной лекции…
- ...Жив? – спросила она, когда он вскрикнул и замер.
Гедат поднялся, шатаясь, и плюхнулся на табуретку. У него еще хватило сил пробормотать, что она выиграла спор и ехидно поинтересоваться, как она собирается извлекать картошку.
- Не проблема, – усмехнулась Маша. Встала. Вышла. Вернулась с картошкой в руке.
- Да-а. – Гедат больше ничего не мог вымолвить. Урок жизни впечатлил его до немоты.
Маша приблизилась, погладила его по голове, поцеловала в щеку и сказала “до свидания”. И ушла к себе домой, аккуратно притворив дверь.
Гедат сидел на табуретке и смотрел на овощи, аккуратно уложенные в прозрачную миску. Луч солнца пал на стол, миска сверкает и переливается зеленым, рыжим, перламутровым…
- Все недобрые у вас басни, – заметила Ли. – Попадись ваша зловредная книжонка живому человеку
в руки, он поседеет.
- Не уверен. В конце двадцатого века человечеству пора расстаться с наиболее грубыми иллюзиями,
особенно в этой области. Если женщины и мужчины наконец не договорятся, всем крышка. Не так ли, Габриэль? – ночной попутчик насмешливо посмотрел на ангела.
- Мне все равно, с вашего позволения. Я отвечаю только за нее, – ангел вежливо посмотрел на Ли.
- Да, кстати, мадам, ваша очередь, – напомнил Люцифер. – Не будем тянуть. Какая там следующая буква?
Алфавит: Ж
- Я тебя люблю, – шептал он. – Я люблю тебя…
Я слушала и мысленно подсчитывала, сколько раз в жизни слышала этот тезис и что он означал в каждом случае. Выходило очень смешно. Но слушать было приятно. Любит:
тот, кто хочет тебя,
кто хочет доставить тебе блаженство,
кто действительно может это сделать,
кто зовет замуж,
кто никуда не зовет и вообще ничего не может,
кто хочет детей,
кто настаивает на аборте,
кто пьет водку регулярно,
кто ничего не пьет, никогда,
кто бреет подмышки,
кто не подозревает о наличии в природе мужского дезодоранта,
кто засыпает сразу,
кто мучается бессонницей и головной болью наутро,
кто читает стихи,
кто пишет стихи,
кто разводит кактусы и размышляет о мировой политике…
Боже мой! Спаси и сохрани! За что ты дал мне увидеть
все это…
Я не могу больше смеяться, уже сводит щеки, жестоко болит отбитая хохотом диафрагма, я не могу больше!..
Я уже точно знаю, что дети сами выбирают родителей; летает себе душа и подбирает форму для воплощения. Выбирает по сходству энергий. Выбрала, впала в беспамятство, вцепилась, родилась. Все.
Так почему же за мгновение беспамятства воплощающейся души мы так платим? Сколько можно дурить и мучить друг друга?!!
Вот ты, Ж. У тебя уже есть дети от разных женщин, ну что ты хочешь от меня? Ты даже не умеешь быть техничным. Ты – т ы – стыдливо закрываешь глаза, когда берешь меня, ты дрожащий пакостник, тебе все равно, что будет со мной, а ведь мы весь вечер так интеллектуально и высоко обсуждали новую книгу писателя имярек…
Что мне сделать, чтобы ты очухался и открыл глаза, а не шептал свою бездарную любовную чушь. Ты ничем не оправдываешь своего присутствия в моей постели, а хочешь признания за твоим фаллосом неких приоритетов. Да кто ты такой?
Ладно. Я развожу его ноги, втягиваю в горло упомянутый фаллос, а пальцем пробираюсь в стыдливо стиснутый анус. Через минуту после начала сего действия у него уже не остается стыдливых замашек, он беспутно рычит и ноет, но отказаться от дикого наслаждения уже не может.
А с утра опять ходит величественный, рассуждает о мужском и женском начале. Однажды даже ухитряется ляпнуть, что очень любит зрелище беременных женщин. Вот когда она беременна, то она занята делом, она на посту, часовой жизни, труженица доблестная.
А ты, похотливый мужичок, ты-то когда на посту? А, зарплату получил. Ну умница. Может, тебе за это завтрак приготовить?
Он вызывает у меня трезвое желание опустить на его красивую голову табуретку. И потяжелее.
И это длится очень долго. Это почти наказание. За что? До сих пор не знаю. Я все время хочу сыграть его на сцене. Но я не могу уловить прием. Как только я отлавливаю и передаю его многозначительное выражение лица, мне становится так противно и смешно, что воплощение мечты приходится снова откладывать. Временами мне кажется, что если я справлюсь с именно этим образом, я стану всемогущей. Смогу сыграть Время, Долг, Табуретку, Феллини, Арбузы Кучей, Стопку Бумаги, Термометр В Сахаре В Полдень…
Иногда на него накатывает теория и практика “Молчи, женщина”. Боже мой, говорю я тогда.
Он всегда в состоянии загадочной готовности к скрытой страсти, к безмолвному соглашению о беспредельной трепетности соития. Из него снопами вырывается свет тайного желания. У него в глазах плещется: это греховная страсть. Но страшная. Но сильная и всесокрушающая.
Когда мы гуляем по улицам и видим перед собой храмы, он смиренно крестится, бьет поклоны, отрешившись от моего присутствия. Иногда мы пытаемся вместе войти в храм; нас никогда не пускают вместе. То внезапный перерыв на уборку, то служба кончилась и все уходите. Грубо, как не принято, но нам отвешивают именно случайные неприятия нас. Мы поехали в Сергиев Посад, был один из великих праздников. Он, Ж, пошел приложиться к какой-то святыне внутри храма, я попыталась войти за ним, но жесткая властная сила отбросила меня с порога и не дала войти; я заплакала и села на траву поодаль. Сижу и жду. Он выходит и спрашивает: что? Опять ничего, говорю я. Не пускает. Грешна, матушка, поясняет Ж. Давай, говорит, просто погуляем и поедем домой. Мы взбираемся на стены, на башни, сверху смотрим на дивный зеленеющий пейзаж, на купола и мирных туристов, и мирных паломников, и медленных коров на лугах, и облака в торжественных небесах, и вся Россия перед нами, но некий ужас удерживает нас от совместного приятия всего этого.
Однажды на улице, где мы жили, открылся храм. Добрые люди выгнали оттуда институт усовершенствования, склады; освятили, наспех повесили иконы и водрузили новую крышу с куполом и колокольней.
Потом убрали солнце, дали вечер, пустили дождь, а нам шепнули: идите гулять. Мы пошли. Приходим к зданию. А это уже не здание, а дом, а уже храм. Внутри свечи горят. Теплый дождь льется с темного ласкового неба. На мне нету платка. Он говорит: тебе нельзя туда. Храм. А сам опять крестится и идет ко входу. Опять, значит, собрался с Богом накоротке побеседовать, без меня. Я отталкиваю его и вхожу в храм первая. Без платка и в джинсах. И меня принимают, все показывают. Я понимаю, что это случайность. Просто никого нет, а служке скучно. Все равно спасибо.
Он потом порицает меня. Говорит, что нельзя было так. И вообще: постоянно складывается ситуация е г о близости к высшим инстанциям, а моей удаленности. По моей греховности. Господи, вздыхаю я. Непростой был случай.
