- Вампиры. Порвали его. Он пил?

- Иногда. В смысле, мог выпить. А наутро работать.

- Есть люди, которым нельзя наутро работать.

- Всё равно. Дело было не в выпивке.

- Значит, в любви. Скорее всего, страстной.

- А это ещё почему?

- Детка, ты когда-нибудь сравнивала энцефалограммы оргазма и эпилептического припадка?

- Разумеется, нет.

- А ты сравни, – посоветовала бабушка.

- Ага. При случае. Ну так что там с оргазмом?

- Значит, так. Стакан цикуты, растворённый в большой бочке воды – это гомеопатическое лекарство. Стакан цикуты, растворённый непосредственно в Сократе, это историческая осечка афинской демократии, символ неправедного суда над интеллектуалом. Приговор, приведённый в исполнение. Переходим к аналогии. Оргазм обычный, даже если очень хорош, есть довольно сладостная конвульсия, ведущая к дремотному состоянию. Эпилептический приступ, даже слабый, это чрезвычайно болезненная тотальная судорога, пережив которую человек может смело объявить, что побывал на генеральной репетиции своей смерти. Как ты помнишь, у древних сон и смерть – близняшки.

- Эпилептики всё забывают и засыпают. Оргазмирующие граждане, как правило, всё помнят и желают повторить.

- Во-первых, не все эпилептики теряют сознание. Есть несчастные, которые не теряют и всё помнят. Всю эту жуть – наяву! А граждане, как ты выразилась, оргазмирующие, представь себе, в некоторых случаях вовсе не желают повторить, потому что чувствуют подспудно, как была близка смерть.

- Ты хочешь сказать, что выявленная литературой парочка “любовь и смерть” не только романтический всхлип?

- Конечно. Продолжаю. Мужчины чем всю дорогу занимаются? Смертью. Воюют, например, изобретают оружие, опять воюют. И у них, заметь, оргазм неизбежен. Тоже микрорепетиция смерти. А женщины, как правило, не воюют и пушек не изобретают. Более того: рожают детей. И – заметь особо – женщина легко может пережить всю жизнь без оргазма. Он ей не назначен как неизбежность. Мужчине назначен, а женщине оставлен выбор: хочешь – трясись, хочешь – лежи спокойно. Не хочешь лежать спокойно – сходи к доктору, тебе мигом какую-нибудь аноргазмию вылечат. Так вот. Мужчина, будучи неизбежно оргазмирующим воином, всегда при смерти. Он при ней, как генерал при адъютанте.

- Она при нём, как адъютант при генерале.

- В этой формулировке – упрощение. Моя точнее. Генерал присматривает за своим помощничком. Свита. Символ. Генерал свысока взирает на свиту, но что он будет делать один?

- Словом, смерть – адъютант мужчины.

- Скажем так. – И она погладила Давида по голове. – Мужчина при оргазме, как при смерти, – вечно. Женщина всегда при жизни. Вот и пара. Любовь и смерть – это женщина и мужчина. Настоящее мужское поведение – это смерть.

Мне было невыносимо трудно говорить с нею, и всё сильнее хотелось выть и кричать: я против гибели Александра! Я не успела предупредить его! Я думала, он сам понимает, что играть в “Мужика” лицом – нельзя. Мало ли что я думала.

Я всё ещё надеялась, что телевидение пошутило.

- Бабушка, тогда ещё раз и попроще объясни мне смерть Александра, упавшего со скалы в ясный майский день, в Пасху, без видимой причины, без посторонней помощи

- На Пасху? Значит, с Божьей помощью.

- Бабушка! Зачем?

- Отстань. Меня сегодня не волнуют самоубийцы. Упал и упал.

- Меня волнуют люди, отступившие от себя, – тихо произнесла я.

- Вполне достаточное волнение, чтобы никогда не найти себе места от беспокойства… Таких отступивших – наибольшая часть землян. Ты за всех страдаешь? Как твоя фамилия? Ты не из Назарета?

- Не издевайся. Я поняла, что…

- Уже смешно.

- Ладно, – закипаю я. – Без предисловий. У меня есть одна знакомая, которая уверена: мужчины должны переждать несколько поколений, пока женщины наведут порядок на Земле, изгаженной мужчинами по причине их имманентного властолюбия. Так что ли?

- Ты феминистка? – усмехается бабушка. – Фемина хренова. Возьми псевдонимчик.

- Бог с тобой. Чур меня, чур. Но выдумка хороша. “Фемина Хренова”. Надо подарить кому-нибудь…

- Тебе это приклеят. Только чирикни про мужскую страсть к власти! Тебе обольют тестостероном, как помоями, и примутся копаться в твоей личной жизни. Найдут Петра, три развода, а также работу в подневолье у рекламной кампании “Мужик”. Скажут, что больная на всю голову и прочие места. Тебе припишут склонность к оккультизму, а также латентную юдофилию. Или юдофобию – это уже как повезёт. Смотря кто первый проснётся и заметит тебя. Всё равно в конце концов всё упрётся в этот главный вопрос современности…

- Бабушка, тебя тоже не поймут. Я очень хорошо чувствую сейчас, как мокрая тёмная туча чего-то бесформенно нового, агрессивного, пучеглазого, липколадонного, властоманиакального, тестостероноцентричного, псевдомаскулинного и невежественного наваливается на женщину, которая умеет, выразимся изящно, соображать обоими полушариями.

Давид замычал. Бабушка дала ему банан и сказала мне:

- Словоблудие, мадам. Отобьёмся, деточка, отобьёмся. В этом нет ничего нового, всё старьё, всё уже было. Просто сейчас не время всему этому жить, а мужчины не понимают, не успевают, думалку заклинило. Всё, хватит, мне тут надоело. Я даже говорю не то, что думаю на самом деле. Я устала искать точные слова: всё равно не понимают. Меня ждут, а я тут с вами…

- Бабуль. А, бабуль? – я, наконец, догадалась, что душа моя хандрит и ей надо освежиться. – Надевай молодость и пошли прогуляемся. Надо бы воздухом подышать.

Бабушка послушно переоделась в молодость. Погладила Давида подробно, чтобы руку не забыл. Он смотрел в потолок и поскуливал.

Принарядилась моя душенька.

Внучка машинально состарилась. Бабушка замахала руками:

- Нет, верни молодое лицо. Пойдём как сёстры. Пусть пристают.

И мы пошли гулять, бросив связанного Давида на полу.

Он влюблённо и преданно смотрел в спину бабушке.

Её передёргивало, когда она видела его преданные глаза баклажанного цвета. Кабачковой формы. Картофельной глубины. Морковной мудрости. О, как она ненавидела этот овощной букет!

А он был готов лежать на полу вечно.

Я не чувствовала никакой неловкости перед этим несчастным, потому что доверилась бабушке больше, чем можно доверяться людям. Конечно, вы давно поняли, что бабушка – не совсем человек. Не тело. Ведь поняли? Если нет, то страниц через пятьдесят мы ещё раз вернёмся к сути бабушки.

Мне очень сильно требовалась прогулка, потому что мне было нестерпимо больно за Александра, очень страшно за Давида, очень горько – всё ещё – из-за Петра. Сумма болей ныла немузыкально, в этом не было никакого очищающего страдания, одна гадость, корявый аккорд, диссонанс, который получают, например, плюхнувшись на клавиатуру задом.

И на всей Земле не было никакой железной дверки, за которой вдруг открывалась бы волшебная страна.

Моё отчаяние усмиряла лишь та ничтожно маленькая и слабенькая мысль, что я сама и претерплю за все мои грехи, а к людям приставать не буду. Всё, что делают люди, надо учитывать, как погоду: брать зонтик, надевать калоши.

Бессвязно поплыли как бы чужие воспоминания. Я помню: когда Джованни писал бессмертную книгу, ему было смертельно больно. Да и возраст юриста совпал с возрастом поэта. Тридцать семь. Его отчаяние было глубже моего. Молодец графиня Мария. Не дала поэту – мир получил прозаика. А дала бы поэту, изменила бы мужу, – мир не получил бы прозаика. И не ищите других корней в процессе творчества. Если бы у Петра не завелась бы Оксана с её зелёным гигиеническим пакетиком, я не попала бы на траекторию Давида и не задумалась бы о природе власти. А если бы о власти параллельно не задумалась Даша, то и моя бабушка спала бы себе на своей вечной печке. Смотрите, сколько этих “бы”! Вот бы оно действительно было так просто! Но ущербность логики, увы, в том и заключается, что всё в ней зависит от предпосылки.

Новое всегда нелогично. А если творчество – создание нового, то его либо нет совсем, либо в нём нет вообще никакой логики. Следовательно, забудьте всё, что уже прочитали.