- Ты всегда так?
- Что – так?
- Долго…
- Ты решилась вылететь за скобки сама? Без посторонней помощи? Спасибо, ты настоящий друг. Но это не поможет.
- Слушай, я тут в журнале читала…
- Давай-давай, ты мне ничуть не мешаешь. Даже приятно. Тебе приятно?
- Неплохо, неплохо. Ты скоро?
- В этом веке. В этом поезде. В этой женщине.
- Болтаешь.
- Е..
- Болта-а-а-ешь.
- ... Вот, уже всё. Волшебство. Любодейная магия. Уже не плачешь?
- Нет, я не плачу, я думаю о магии, о словах, поездах, начальниках, о повороте на Москву, а впереди всё-таки Петербург, и никто нам не объяснит, под какую манипуляцию судьбы мы попали.
- Магия, манипуляции? Обиды? “Нам не объяснили?” Конечно, не объяснили, потому что слова имеют объём, их звучание длительно, а люди горды, негибки, даже не телепаты, следовательно, тратить на объяснения нужно большое время. Причём, и частное, и историческое. – Вытри меня, пожалуйста, я умираю от твоего ландышевого запаха и понимаю, почему ландыши занесены в Красную книгу. Мне нужно очень быстро всё понять. Подари мне скорость!
- Марсинька, венерушка, мы с тобой в облаках, там свежий ветер и никаких информационных потоков, а? Только представь: никого! И не надо объяснять, подстраиваясь под скорость других людей, ничего!
- Укрой меня, холодно, я вся продрогла.
- Это от наслаждения. Я всё отдал тебе и всё взял: я почувствовал, как чудесно это возвращение энергии. Я раньше читал об этом у китайцев. Кстати, как ты относишься к интеллектуалам?
- А при чём тут китайцы? Впрочем, всё равно. Здесь, куда мы забрались, жанры и цивилизации не имеют смысла. А интеллектуалов, особенно французских, а также песни Высоцкого, журнал “Космополитен” и прочие презервативы – ненавижу.
- А ты чувствуешь аудиторию, когда стоишь со своей скрипкой перед разными народами, ты чувствуешь различия?
- О, да. Об этом иногда спрашивают журналисты, но я им не признаюсь. Тебе – скажу. Чувствую. Люди больше всего отличаются по восприятию музыки. Волна проходит сквозь их тела и души либо чисто, как по утреннему воздуху, либо как по болоту с кикиморами. Вот попса даже, которая под фанеру дует, и та небось что-нибудь человеческое чувствует, а уж живые-то музыканты непременно. Только говорить боятся, поскольку это бестактно. Отделываются всякими клише: “Ах, у вас тут такая чудесная публика!”
- Я понимаю тебя. Интеллектуальная скорость гениев и пророков принципиально отличается от мирской, но ведь продукт общеважен, то есть сверхнеобходимое сообщение приходится подстраивать под их неприспособленную скорость, и тогда толпа убивает пророка, потому что у него звуковая волна резкая, сильная, воздушная… Вот зачем нужна безусловная, универсальная символика, а лучше всего – магия. Любовь.
- А ещё лучше – деньги. Так толпа понимает быстрее всего. Если бы я играла реже, если б не десять титулов с международных конкурсов, если бы не внешность фотомодели, то мне одним лишь смычком не проковырять в современных душах ни единой дырочки.
- Ты, видимо, универсальный символ?
- Да, милый, скоростью ломается не только время. И всё пространство трещит, и все его молекулы разлетаются от гибельных рук скорости, и даже птицы вымирают. Знаешь, сколько видов птиц погибло?.. Я обязана быть универсальной. Я как символ, понимаемый всеми вне зависимости от условий.
- Да… А ведь в институте меня это радовало. Мы по истории философии проходили, что универсальный – единственный тип символов, “в которых связь между символом и тем, что он символизирует, не случайна, а внутренне присуща самому символу”.*
- Это хорошо в институте, но очень плохо в поезде, который уносит нас в гроб.
- Зачем ты говоришь афоризмами? Это очень опасно. Побудь ещё женщиной!
Э. Фромм. Душа человека. М., “Республика”, 1992, с. 188
- Как ещё? Мне касаться тебя уже больно. Людям любящим всегда плохо.
- Правда? Разлюби меня.
- Уже лучше! Совсем хорошо.
- Универсальный символ, раздвинь пошире ножки, я буду рассматривать тебя. Пробираться, прощупывать, перебирать, комментировать, хочешь?
- Встань на колени. На полу. Я повернусь к тебе глазами, а спиной упрусь в стену купе. Я хочу выглядеть как можно противнее, распахнутой до омерзения, распаханной, как неаккуратная грядка, чтобы тебе потом всю жизнь по ночам мерещилось это заполошное зрелище. А когда я раскину ноги, ты ещё представь, что у меня в руках скрипка и я играю что-нибудь сентиментальное. Марш Мендельсона, к примеру…
- Можешь взять трубу или контрабас. Я не восприимчив к постмодернизму, и у нас нет времени на церемонии. Мы можем успеть и сделать только самое главное, то есть всё самое необходимое.
- А ноги – необходимое?
- Мне надо самому проверить: сколько неловкости нам надо для устранения этой дикой, невероятной близости. Мы с тобой уже никогда не погуляем под какой-нибудь луной в ромашках и соловьях. Какая умница эта наша великая классическая литература, что всё уже пережила и описала! У нашего поколения уже нет на это времени. Дай Бог хоть дотянуться на миг до другого человека, хоть успеть коснуться перед смертью. Мы жертвы массовой культуры…
- Почему ты так грустен? Возьми мои ноги… А я возьму контрабас… Это не очень массово. Довольно элитарное искусство поспешности. В смысле, у нас. То есть – мы сами. Нам этот поезд дарит определённый отрезок. Он определён.
- Да, как говорили наши бабушки: купили отрез на платье. И ещё: кусок материи.
- А дедушки ходили в пыльниках.
- Это прадедушки. А дедушки уже терзались в нейлоновых рубашках.
- И всё это кончилось.
- Мы тоже кончимся, поэтому давай сюда ноги и всё остальное.
- Вот, пожалуйста.
- Спасибо.
- Не за что.
- Да уж. Лохматая. Не ходишь в салоны?
- Я работаю скрипачкой. Забыл? Я по другой части.
- Лучше б ты работала уборщицей.
- Уборщицы тоже ходят замуж и пользуются поездами дальнего следования. Реже, чем скрипачки, но бывает.
- Уборщицы часто бывают замужем… Слушай, что это за дебри такие? У тебя есть бритва?
- Что? Сейчас? Здесь?
- Да. Здесь и сейчас.
- А как же…
- Ты боишься мужа?
- Ну…
- Ты же любишь меня. Муж обойдётся. Мы с тобой не можем жить друг без друга, поэтому я сейчас же тебя тут побрею. Посиди так, я за водой сбегаю.
- Куда?!
- К проводнику.
- Он спит. Лучше в туалет. Возьми мою косметичку, она водонепроницаемая. Набери в неё тёплой воды, пожалуйста.
- А если вода будет холодная, ты выйдешь завтра замуж? Не опускай ноги! Говори! Если в кране будет только холодная вода, с кем ты будешь жить?
- Послушай, милый мой, я никогда не брилась… там. Может быть раздражение.
- У меня по всей душе от тебя такое раздражение, словно с неё всё тело сбрили. Я скажу своей невесте, что заболел и не могу на ней жениться.
- Чем заболел?
- Ну не знаю… спидом, например. Вряд ли этого недостаточно для разрыва помолвки.
- А вдруг ты ей любой нужен? С чумой, проказой, холерой?.. Ты же говорил, она у тебя люкс. Она тебя любит?
- Вчера по телефону она ни одного слова кроме “люблю” не сказала ни разу.
- Мой тоже.
- Не опускай, пожалуйста, ножки, ну пожалуйста, я только немножко побрею… мне безразличны чувства… наших наречённых. Я сейчас!
- Пойдём вместе.
- Женщина не может ходить по вагону с поднятыми ногами.
- Никогда не поздно учиться.
- Я быстро!
- Ой, уже светает, смотри! Скоро пойдут болота… Нас ждёт город Святого Петра…
- Сиди. Я вспомнил: у меня в чемодане есть литровка пива. Давай с пивом?
- Давай. А пену куда?
- В твою косметичку. Поехали.
- Н-да. Ой, холодно!
- А ещё что?
- Страшно. Приятно. Стыдно. Ой…
- Ну вот, я всё сбрил. Там и было-то…
- Ты ж сказал, что лохматая.
- Я нарочно. Давай сполосну… Всё. Ложись. Я возьму твою косметичку с собой. Тюбики-флакончики могут и безоболочно в сумке поваляться.
