Ван Ваныч переоделся и пошёл спать, не в силах даже спросить у незнакомки её имя. Она сама сказала ему вслед:

- Бабушка я, бабушка.

А потом на несколько месяцев она села у койки почти мумифицированного Давида и принялась вязать носки-чулки. Иногда Ван Ваныч заходил посмотреть на своих незваных гостей. В ответ бабушка иногда говорила:

- Сегодня эту дырку заделаем. Завтра эту…

И врач покорно мыл Давиду мозги, приклеивал куски черепа, шил кожу и даже сделал красивую пересадку волос, чтобы закрыть проплешины. Как-то вечером, подсчитав, на какую сумму он уже наработал, врач охнул: клиника у него была очень даже платная, а этот сумасбродный бывший кандидат устроился на дармовщинку. Прочитав мысли, бабушка сказала хирургу:

- То, что взял, навек утратил. То, что отдал, то твоё.

И вот сегодня пришёл праздник: больной очнулся и даже заговорил. Врач словно стряхнул с себя гипноз и, наконец, отважился повторить свой вопрос:

- Кто же вы? Мы уже довольно крепко сработались, не так ли? Мне кажется, я уже вполне заслужил.

Бабушка с аппетитом ела тушёную телятину.

- Я ведь вам с самого начала сказала правду. Бабушка.

- Это кличка? Вам ведь не больше тридцати. В нашем веке такие бабушки редки.

- Это – суть. У меня и внучка есть. Мается сейчас на какой-то чудной каторге: реклама! Пиар! Модные штучки.

Она перешла к овощному рагу, а врач отметил, что впервые видит её за естественным занятием человека. Ни разу за всё время сидельчества бабушка не ела и не пила. Во всяком случае, Ван Ваныч этого не видел.

- Модные штучки… – повторил Ван Ваныч, чтобы поддержать разговор.

- Смелее, – подбодрила его бабушка. – Я сегодня охотно даю интервью. Вы действительно заслужили. Спрашивайте, что хотите.

- Ну что ж, тогда… – расхрабрился врач, – сколько вам лет?

- Около ста. Точнее, двести пять. Тысяч.

- Понятно, – отозвался врач. – Мне и не такое говорят после трепанаций.

- Замечу, что меня вы не трепанировали. Совсем даже наоборот.

- А что – вы меня?

- В некотором смысле. А вы – Давида. Но я за него взялась, и я в ответе. Так что мы тут все друг друга немножно потрепанировали. Но вы меня не лечили. Этого не было, не было… не было…

- Бабушка, отчего у вас такие синие глаза? – игриво спросил врач и запнулся: она посмотрела прямо на него абсолютно серыми глазами. Потом чёрными, потом лиловыми.

- Так-с. Мадам – ведьма-с?

- У них зелёные, и они боятся чеснока и серебра, кажется. А я на ваших глазах только что умяла порцию рагу, в котором этого чеснока прорва. И кольца у меня серебряные, смотрите.

Ван Ваныч изумлённо посмотрел на её гладкие холёные перламутровые руки, унизанные превосходными браслетами, кольцами чистого серебра тонкой древней работы. Утром эти руки были сморщенные, а коричневые крючковатые пальцы – без украшений.

- Вы гипнотизёрша?

- Нет же. Бабушка я, бабушка. Душа мира, оправдание добра, полное собрание лебединых песен… ну что тут непонятного! Ладно. Этот горе-кандидат в горе-депутаты – мой самый бестолковый ученик на свете. В конце зимы я на миг отлучилась по делам, так он сбежал с урока и начал самостоятельную кампанию. В каком-то округе были довыборы, он и нацелился. Власти хотел, дурачок. У него тяжёлая кратофилия

- Многие хотят, – горестно вздохнул врач и выпил вишнёвый компот. – А кратофилия не лечится.

- Вот именно. Представляете? Да ещё с помощью выборов! Ужас. Ни ухом ни рылом, а туда же. И ведь не объяснишь каждому, что выборы одно, а умение властвовать совсем другое. Не терплю дилетантизма. Наигрыш, как писал Станиславский. Представьте только: мы живём под дилетантами, наигрывающими властные роли!

- Да, вы правы, это бред свободы. Из новых диагнозов. А как вы нас нашли, ну, когда его?.. Нам подбросили его прямо на порог, ночью, грязного; я думаю, кто его поломал, те и подбросили. Испугались, что забили неприкосновенного, и подвезли в хорошую клинику. Их не нашли до сих пор.

- Их и не найдут. А я поискала Давида и нашла, потому что мне это было нужно, – пожала плечами юная фея, и врач умолк надолго, захваченный сказочным видом её красоты.

- И что мы будем теперь делать? – наконец спросил он. – Кстати, на счёт больницы вдруг пришла плата за этого пациента. Вы не знаете отправителя денег?

- Нет. Ах, какая вам разница, откуда деньги? Я, кажется, говорила вам: то, что отдал, то твоё. Говорила ведь? Не поверили.

Врач любовался ею, как ожившей мадонной досточтимого Леонардо. Женщина с каждым словом менялась, будто из-под её верхней, тоже странной, но всё же человеческой кожи проступала, просвечивала внутренняя, драгоценная оболочка и приближалась небесная, прозрачная, словно суть, и – молниеносно всё исчезало, и вновь переливалось, и пульсировало, и было так прекрасно, так женственно, как воплощённая мечта рыцаря.

Женщина пила компот и житейским, обычным тоном говорила о лютой ненависти к дилетантам и наркоманам власти. Врач отлично понимал: он видел её ненависть в действии – в собственной операционной, и это уж навек. Не забудется.

- ...Всё подлинные чудеса! Но я привык и мне нравится. Даже ваша законспирированность меня уже не гнетёт.

- Я полностью открыта. Вы пока не умеете видеть, но к вам это придёт. А что до наших планов, то я буду долечивать Давида сама. Через пару деньков заберу домой, приведу в порядок, верну к сознательной жизни. Надо искупить ошибки.

- Вряд ли он сможет ходить и сидеть. Как вы будете одна-то, с громадным безглагольным ребёнком! Может, вам послать няньку от нас? Да и я хотел бы продолжить наблюдение. Диссертация опять же.

- А вы приходите к нам в гости. Нянька не нужна. Ходить он научится. Самое главное тут – глаголы. Это вы верно подметили. За этим я и возьму его к себе. Я знаю такие глаголы!.. Пальчики оближешь.

- Потрясающая вы женщина, дорогая бабушка.

- Ничего, потомки оценят. Мне ещё внучку надо поднять, а то она, чую, совсем скоро захиреет на своей модной каторге.

- Хотел бы я знать, чем всё это кончится…

- И я тоже…

Давид смотрел в потолок и наслаждался жизнью. Бабушка скоро вернётся, вернётся, вернётся, повторял он единственный глагол, сохранившийся в его прореженном лексиконе.

НАХАБИНО RUSSIAN OPEN

Это незабываемо.

Воздух свеж и душист, как рубашка гламурного идиота.

Поют исключительно птички, незнакомые с правилами гольфа. Всё остальное замерло дотиха, даже пресса.

Мячик-аристократ – маленький, хорошенький, фасетчатый глаз, уверенно озирающий поле вечности. Ждёт любви, как на пьедестале, на тоненькой подставочке ти.

Подходит новый миллионер, берёт железную палку и-и-и-и… звиздык по мячику!

Аристократик, мигом утратив круговое зрение, взмывает со свистом, и, как бездомный щербатый апельсин, обморочно плюхается в далёкие неведомые травы. Победа нового над старым.

Гром аплодисментов.

Спасибо, не надо. Могу добавить.

Агентство “А&М” поставило передо мной новую ответственную задачу. Выехать утром в Нахабино, посмотреть и понять гольф-турнир, написать и выпустить на двух языках цветную газетку про соревнования гольфистов, с иллюстрациями, а на другое утро привезти в Нахабино свежий выпуск, раздарить заинтересованным лицам, после чего мигом создать следующий номер. И так пять раз, ежедневно; одна-одинёшенька и без оргтехники. Выдумать и выпустить. Сказать и сделать. Из ничего.

В принципе, и зайца можно научить курить, как известно по кино Рязанова “Служебный роман”: нет ничего невозможного для человека с интеллектом.

Ах, если б у меня был цифровой фотоаппаратик и махонький компьютер. Если бы я знала английский в объёме этой спортивной программы. Если бы я вообще знала, что такое гольф и как о нём пишут. Если бы. Но у меня этого не было и не предвиделось.

Итак, эксперимент был чист, как слеза народа. Магическое “если бы” Станиславского. Утром ноль абсолютный, на любом языке, а вечером – цветная двуязычная газета, представляющая интерес для специалистов. И все дела. А что? Корреспондент получил задание выжить в этом прекрасном и яростном мире.