Моя помада отсутствовала. Вместо неё там стоял искусительным фертом пластиковый пузырёк с зеленоватым лосьоном, а рядом лежали

вульгарно розовая зубная щётка

и

свежий, зелёный, нераспечатанный пакетик

критического дамско-гигиенического назначения.

На свете, наверно, нет более выразительного предмета, чем чужой пакетик на полке в квартире твоего жениха. Даже щётка допускает некие толкования, даже лосьон, пусть и для снятия макияжа…

Что бы сделали вы?

Я – выкинула щётку и лосьон в мусорку, а нераспечатанный пакет приватизировала: пусть кто-нибудь попробует хватиться его! С удовольствием послушала бы текст заявления о пропаже!

Как говорится, на ватных ногах я поплелась в обеспыленную гостиную и упала в своё кресло. Как-то маловато меня стало в этой квартире.

Рассеянный взгляд мой скользнул по поверхностям: диван в порядке, тумба с торшером на месте, кресло Петра тоже, но.

Вот оно. На кресле. Случилось небывалое: Пётр вышел из дому без ежедневника.

У него на каждый год шикарные кожаные ежедневники с золотым тиснением. Он записывает каждый свой день-месяц-год наперёд, а реализованные планы замалёвывает. Удобно и мнемотехнично.

Исчезновение моей помады позволило мне совершить непозволительное: я взяла в руки ежедневник отсутствующего Петра, да, это нехорошо, – и осмотрела разворот со свежими датами. О!..

На сегодня, на пять часов пополудни у Петра были варианты. Один из вариантов была я. Что ж, это проницательно.

Другие, скупо, или деликатно, зашифрованные инициалами, были тоже весьма ничего себе: или в пансионат с Е. И., или на дачный пикник с Е. Ю. (купить мясо для шашлыков), или встреча с Л. И. (посмотреть щенка для О.). Причём я занимала почётное четвёртое место, очевидно, на случай, если призовые ступеньки почему-то обломятся.

Пришлось доразвить в себе преступное начало и взглянуть в Петрово будущее. Там было нечто феерическое!

Плановое пиршество плоти! Заказанные билеты на круиз. И забронированные билеты на самолёт и точные цены апартаментов на отдалённом морском берегу. Перерыв на рекламу; оставайтесь с нами, если можете. Потом шло европейское турне непонятно с кем – инициалы отсутствовали, ах, да, ведь это ещё так далеко, через восемь месяцев. Зато через десять месяцев – трансатлантический перелёт, с инициалами, в сторону Беверли Хиллз. А в ближайшем будущем – простенькие горнолыжные Альпы на четыре денька. В его сексуальной иерархии были мудрая педантичность и современная транспарентность. Но у меня ещё не развилась толерантность. А политкорректность вообще окосела.

Ну-с, а теперь – самое интересное: дата нашего бракосочетания. Что же запланировано у Петра на этот волнующий день? Кто из этих: Е. И., О., Е. Ю.?..

Дрожащей рукой (извините за стиль) я перевернула хрусткие листы, показавшиеся мне бетонными, и узнала, что,

во-первых,

в тот час, когда мы собираемся бракосочетаться, он, оказывается, обедает за пятьдесят километров от меня, а

на второй день нашей долгожданной свадьбы он заказал машину (номер и цвет указаны), чтобы ехать с М. П. к…

Господи, сколько их? Зачем столько? Почему? А что если б у меня сегодня не сорвалось интервью, если бы не котлеты, пыль, пакетик, щётка… То есть я стояла бы в красивом платье у порога загса и ждала жениха, а он уже мчался бы в машине указанного цвета обедать с другой женщиной, чтобы потом перенаправиться к ещё более другой женщине, а потом пойти в круиз по воде с ещё и ещё более другой.

Мне уже не было стыдно читать ежедневник Петра. Я знала, что делаю это последний раз в жизни. Потому что первый.

Нервную журналистскую жилку так просто не ампутируешь, и я любознательно перелистала все Петровы планы текущего года. Как всё стройно! Железно! Сюжетно! Даже гигиенично и экологично!

По его разметке получалось, что он, неважно с кем, но весь год будет находиться вблизи воды, под тёплым солнышком. Земля будет вращаться, а он – перелетать, переплывать, переезжать и так далее из пояса в пояс, причём без ущерба для дорогой московской работы, поскольку всё просчитано: под праздники, под одну часть отпуска, под вторую часть отпуска, под командировки, под неожиданные повороты судьбы, под плановые повороты судьбы, под рассветы, закаты, полнолуния и затмения. Боже! Дыхание остановилось, и я заплакала без слёз.

Как это дурно. Пошло. Плохой вкус. Пётр удивил меня на всю оставшуюся жизнь.

Положив ежедневник на кресло, я вернулась в ванную, повторно умылась ледяной водой, потом пошла на кухню и выбросила в форточку подгоревшие котлеты и тщательно вымыла сковородку. Пакеты с томатным соком положила в сумку, а розу вынула из вазы и ещё минут пять стояла пнём, решала судьбу. Розы, разумеется.

Зазвонил телефон. Я не взяла трубку. Телефон прозвонил ещё раз. Что бы сделать, чтобы не разбить аппарат?

Подошла к полкам с книгами, вытащила наобум, прочитала один абзац:

“Выйдем в открытое место, лучше всего при восходе солнца, или во всяком случае когда солнце почти у горизонта, и заметим себе соотношение цветов.

Прямо против солнца – фиолетовый, сиреневый и главное – голубой. В стороне солнца – розовый или красный, оранжевый. Над головою – прозрачно-зелено-изумрудный”.

Что такое? Будто знамение. Перевернула, на обложке читаю: “Небесные знамения”. Священник П. А. Флоренский.

Какой же, Петенька, ты просвещённый, какой многоумный, всё-то у тебя есть, всё-то ты читаешь, ненаглядный мой, даже духовные книги у тебя есть, оказывается. Зачем они тебе? Для каких интимных надобей?

Я аккуратно вернула книгу на полку, мысленно попросив у священника прощения, что прочитала фрагмент, будучи в страстном состоянии.

Оглядевшись, замела все следы своего пребывания в квартире, выветрила котлетный душок, придала помещениям изначальный вид (ну, кроме предметов из ванной) и аккуратно испарилась, чтоб не попасться на глаза соседям. У нас с ними очень душевные отношения. Были, разумеется.

На улице стало ещё хуже. Сердце полезло в уши, даже печень вздрогнула, которая никогда не болела, а теперь всё заныло, пошли спазмы, желудочная резь и головной хруст.

Я ещё не понимала: если мы не женимся, что бывает, конечно, то как он собирался предотвратить скандал в загсе, недоумение гостей и прочие неудобства? Какого числа он планировал поругаться со мной, чтобы разыграть логичную неявку на церемонию?

Нет, что-то то не так. Я не о том думаю. Все мыслительные упражнения можно было прекратить ещё в ванной, в виду розово-зелёных гигиенических открытий. Полная растерянность. Мешком по голове. Точнее, мешочком; гигиеническим.

Какая беспардонная у него дама. И её он везёт на океаны? С ума сошёл? Не похоже не него. Впрочем, какая мне теперь разница? Похоже или не похоже, – это всё чушь, это мои знания, которые оказались не-знаниями. Я, оказывается, плохо знала человека, за которого собиралась выйти замуж. Может, я сошла с ума? Это ближе к истине. Судьба, наверно.

И опять отчаяние, не спросясь, навалилось медведем.

В руке роза, в сумке томатный сок, в голове ломка человеческих представлений. Хруст иллюзий. Сюжет порвался. Самый надёжный, железобетонный сюжет в моей жизни.

Сначала бабушка, потом этот Давид хренов, а теперь ещё и Петр. Кто следующий бросит меня на произвол судьбы? Или – на чей произвол бросит меня судьба? В памяти просквозила бабушкина сентенция: “Когда мужчине плохо, он ищет женщину; когда хорошо – ещё одну…” Умная ты моя, опытная.

Город что-то рычал вокруг меня. По-французски падал снег, по-эдитпиафовски розовела жизнь в новом свете. Из карманов моей прекрасной, дорогой одежды, подаренной педантичным и надёжным Петром, пачками вываливались приговоры, не подлежащие обжалованию.

Ах, какие сюжеты могли бы сейчас выроиться в голове моей премудрой бабушки, которая даже в окно специально высматривает юркую кошку и её хозяина в серьгах, лишь бы пронаблюдать действие! Хоть какое-нибудь! Вот же оно – действие. Очень много действия.