Все это видится Генри, пока он едет сквозь предрассветную тьму.

К тому времени, как он добрался до Манси, небесные воды иссякли. Над просыхающими улицами плыл пар, как бездомные призраки. Манси был приятным маленьким городком. Безупречное место, чтобы скрыться от всех. Но Генри нашел его. Увидел. Что-то видят не потому, что оно видимо; оно видимо потому, что его видят. Неизвестно, кому принадлежало это высказывание. Но это было кредо магов.

Сегодня мистер Себастиан будет видим.

Генри направился прямо к его дому. Налево, направо, еще раз налево. Он не спрашивал дороги. Не заглядывал в справочник. Ему даже не нужно было смотреть номер на почтовом ящике, чтобы определиться, где он находится, потому что он знал номер: семьсот два. Как будто он побывал уже везде, и это было последнее место, где мог находиться тот, кого он искал.

Он не стал стучаться. Просто вошел, словно его пригласили.

И он был там, мистер Себастиан. И ждал его. Тот же самый человек, то же лицо, та же улыбка, то же кресло. То же кресло. Как такое могло быть.

Генри не знал. Но так было. Все было как прежде, и на мгновенье Генри вновь ощутил себя мальчишкой, увидевшим дьявола в первый раз. Единственное, что было другим, это одежда. Вместо фрака на мистере Себастиане была трикотажная хлопчатобумажная рубашка, белая, синие широкие штаны и дешевые мокасины. Его новый облик.

— Привет, Генри, — сказал он.

Генри не ответил. Просто стоял и смотрел на него. В кармане у него был нож, который он легко поглаживал кончиками пальцев, движением таким тихим, что, казалось, заметить его невозможно. Но мистер Себастиан опустил взгляд на его карман, сморщил губы, и улыбка его изменилась. На лице появилось выражение покорного разочарования. Хотя он понимал, что в конце концов это произойдет, все же надеялся на иное. Но сейчас было ясно: это конец.

— Я сожалею, Генри, — сказал он. — И хочу, чтобы ты знал об этом. — В глазах его прочиталось, что он мысленно оглядывается на все произошедшее. — Хотя, повторись все снова, вряд ли я поступил бы иначе. Прошу прощение за горе, которое это доставило тебе.

Мистер Себастиан помолчал, чтобы дать Генри возможность ответить. Но тот молчал.

— Так ты… хочешь знать, что случилось с Ханной?

На сей раз Генри ответил.

— Нет, — сказал он.

— Я с радостью расскажу тебе. Это не займет много времени.

— Нет.

— Прекрасно, — проговорил мистер Себастиан и пожал плечами.

Обвел глазами комнату, словно разговор несколько потерял для него интерес.

— Думаю, это в любом случае расстроило бы тебя. Другие девочки… я мог бы порассказать тебе о некоторых из них. Но в Ханне почти не было ничего особенного. За исключением, конечно, ее волос. У нее были прекраснейшие волосы, не так ли?

Генри помнил ее волосы. Мысль о них и о том, что мистер Себастиан прикасался к ним, была мучительной. Он заранее знал, что это будет мучительно — для них обоих, — но не так же скоро, не сейчас и не из-за воспоминаний. Генри чувствовал, что его грудь разрывает изнутри. Потом все чувства в нем заглохли. В руке появился нож. Лицо мистера Себастиана не дрогнуло. Возмездие было бы куда слаще, если бы он удивился, но нет, в выражении его лица ничего не изменилось. «Подумай о Ханне!» — сказал Генри. И со всем своим мастерством и ненавистью, двумя вещами, которые он развивал всю жизнь, Генри метнул нож. Крутясь в воздухе, нож неуловимо для глаз пролетел через комнату и впился бы в стену напротив, не встреть на пути сердце Себастиана. Мастерский бросок. Красивый, как красиво все совершенное, даже смерть. После стольких часов и лет это заняло меньше секунды. Рана сомкнулась вокруг лезвия, и крови почти не было; Себастиан казался спокойным. Посмотрел на нож, потом на Генри и улыбнулся.

— Ты был хорошим учеником, — сказал он, в последний раз читая мысли Генри. — Лучшим.

И умер.

Генри входил в дом белым, ушел же из него черным — и таким остался до конца жизни.

Большинство тех, кто становится частным детективом, делают это после долгой службы в полицейском управлении или в каком-нибудь другом правительственном органе. Но меня рано привлекла эта профессия, и я не представлял себя никем другим. Я любил школу. Пока я рос, все, чего мне хотелось, это учиться, читать, постигать. Родители задавались вопросом, что со мной станет, а я — что с ними стало. Я видел на их примере и на примере других знакомых взрослых, что, как только мальчишка становится мужчиной, поиск истины, по большей части, прекращается. Только ученые всю свою жизнь мучаются всяческими проблемами, что-то изучают, открывают новое. Основную же массу людей, а я больше всего боялся принадлежать к массе, все это просто перестает интересовать, и они живут в счастливом неведении относительно окружающего мира, окружающих людей, даже собственных мужей и жен, остающихся для них тайной за семью печатями. Вот почему я стал детективом. Я неизменно любопытен, пытлив. Постоянно разбираюсь с какими-то загадками. Истина сама по себе несет некое освобождение. Для меня новость — благо, даже плохая новость.

Я сказал Генри, что не в моей власти арестовать его. Посоветовал не сбегать. Возможно, скоро явится блюститель закона и заберет его в тюрьму. Все зависит от определенных вещей, сказал я. Генри пожал плечами. Он был готов ко всему.

Я ничего не сказал ему о Ханне. Не сказал, что сестра, которую он считал умершей, жива и находится в двухстах милях. Надо было сказать, но я этого не сделал и в то время не знал почему.

Я предварительно позвонил, потому что она просила предупреждать о приезде. Она ответила, что сейчас не лучшее время для встречи, но, когда я сообщил, что есть новости, помолчала секунду и велела приезжать побыстрей. Я заподозрил, что скоро должен вернуться муж, а она продолжала держать все в тайне. Семья — превосходная вещь.

Она открыла мне, держа на руках малыша. Тот подозрительно посмотрел на меня. Ханна улыбнулась и пригласила меня войти.

Глянула мне через плечо:

— Вы оставили машину у дома.

— Я быстро, — сказал я.

Хотя не знал, насколько задержусь. Главное, уверенный вид, и тогда люди обычно верят тебе. Ты даже можешь и сам поверить в то, что говоришь.

Мы уселись в те же кресла, что при первой встрече. Возле кресла Ханны стояла колыбелька, а так ничего не изменилось.

— Вы говорили, что есть новости.

— Разве?

Наверно, я был не слишком любезен, но я никогда не бываю любезным с человеком, когда узнаю, что он лгал мне. Когда я узнаю, что человек лгал мне, я становлюсь больше похож на того, каким меня хотят видеть. Богартом. Марлоу. Крутым парнем. Жестким и немногословным. Со своим моральным кодексом. Способным сломать руку человеку, чтобы добиться от него необходимой информации. А все потому, что с самого начала не получил того, о чем просил. Ведь просто, право же. Все, что я хотел, это правды.

— Пожалуйста! Расскажите.

— Я провел небольшое расследование, Ханна.

— Разумеется. Это ваша работа. Для того я вас и нанимала.

— Я имею в виду расследование, касающееся вас.

Она слегка отодвинулась. Недалеко, но все же.

— Меня? Серьезно?

Она могла бы с таким же успехом спросить: «Чего ради?» Глаза ее удивленно округлились. Я холодно взглянул на нее:

— Почему вы не рассказали мне?

Она пересадила малыша на другое колено.

— Извините, не рассказала о чем?

— О том, что произошло. О том, что произошло на деле. Вы рассказали, что были разлучены с семьей в детстве. Но не о том, как это произошло.

— Как?

Я сверлил ее взглядом, пока она не сдалась.

— Я не думала, что это важно, — сказала она.

Еще одна ложь. Которая не могла быть более явной, даже если б размахивала флагом с надписью «Я — ЛОЖЬ».

— Для того, что просила вас сделать.

— В том-то и дело. Я решаю, что важно, а что нет. Девочка похищена, пропала, считается мертвой, но через двадцать, даже больше лет объявляется в Конкорд-Хайтс, где живет себе припеваючи и не пытается вернуться в родную семью? Я не Эйнштейн, но нахожу это важным.