— И я. Тоже обожаю. Еще как, — сказал Чарли.

Раздался выстрел, пуля пролетела из ниоткуда в никуда, и друзья вздохнули. Началось. Опять.

— Никогда не видел, чтобы ты промахнулся, — сказал Чарли, слегка ткнув носком башмака винтовку Генри. — Никогда. Ты убил больше немцев, чем Эйзенхауэр.

— Тут дело не в магии, а в ненависти.

— Я тоже ненавижу их, но иногда промахиваюсь.

— Не немцев, — сказал Генри и пристально посмотрел на Чарли, заставив того опустить глаза. — Я ненавижу не немцев. Я ненавижу одного человека. На немцах я просто тренируюсь, чтобы не промахнуться в него.

— Что, черт возьми, это значит? Я все равно думаю…

— Можешь думать что угодно, — отрезал Генри, и тут пуля, потом другая просвистели у них над головой. — Но я не хочу, чтобы ты и дальше говорил об этом.

— Хорошо, не буду, — ответил Муки. — Ради тебя. Но это правда, и ты знаешь это.

Муки зачерпнул пригоршню грязи и швырнул в лицо Генри.

— Стоит ли так волноваться, буду я говорить или нет? Я имею в виду, если это помогает мне верить, если помогает меньше думать о том, что могу умереть в любую секунду, стоит ли так волноваться?

Генри только посмотрел на него, стирая грязь со щеки, оставившую черный след на его лице:

— Пожалуй, нет. Совсем не стоит.

— Стоит, — сказал Чарли.

— Да, — поддержал его Дейтон. — О жизни стоит волноваться. О том, чтобы уцелеть. Для меня это важно. И я хочу сказать спасибо человеку, который меня спасает. Премного благодарен.

— Ты сам себя спасаешь, — сказал Генри. — Не я.

Чарли повернулся к Генри:

— Я тебе докажу.

Они сидели, прислонясь спиной с стенке траншеи. Немцы блокировали их с двух сторон; и их было намного больше. Опять началась стрельба не на шутку, словно никогда не прекращалась. Пули градом сыпались с неба. Птицы, пытавшиеся взлететь выше кошмара внизу, падали замертво в траншею, их обмякшие тельца кровавили им башмаки.

И посреди этого ураганного, смертельного огня Чарли поднялся во весь рост. Он стоял, улыбаясь, руки раскинуты, гордый и дерзкий, освещенный солнцем.

— Вот он я, поганая немчура, кретины! — орал он. — Попадите в меня, если сможете! Убейте! Не выйдет, даже не пытайтесь!

Он стоял так добрых пять секунд, пока Муки и Генри не стащили его за ноги вниз.

— Идиот чертов! — обругал его Генри.

Но Чарли смеялся. И Дейтон с ним. Муки посмотрел на него, потом на Генри, спокойный среди адского грохота.

— На нем ни единой царапины, — сказал он. — Ни единой.

— Я уже сказал, — кивнул Генри, — мне все равно. Болтай, что хочешь. Если это помогает.

Слухи о его магической силе передавались от солдата к солдату. Говорили, что он может заставить исчезнуть танки, превратить пули в перья и проникнуть в замыслы врага. Некоторые даже говорили, что своим успехом высадка в Нормандии во многом обязана ему.

К концу войны Генри Уокер стал самым знаменитым магом в мире.

Но не эту историю я хотела рассказать.

Я, пока могла переворачивать страницы, любила читать романы. Лучшие всегда начинали рассказывать об одном и, почти незаметно для тебя, переходили на другое. Или писатель говорил: «Я поведаю вам одну историю», а рассказывал совершенно другую. Книги, которые я любила, всегда были такие. Они были больше похожи на жизнь, когда люди выходят из дому, намереваясь отправиться в магазин, а в конце концов оказываются в парке или копают ямку, чтобы посадить деревце, и выкапывают клад. Намерения — самая изменчивая вещь на свете. История, какую я собиралась рассказать, она о том, почему Генри Уокер не полюбил меня. Да, он не любил меня. И не оттого, что он еще любил Марианну Ла Флёр, потому что он ее не любил. Это было потому, что она разлюбила его.

Наконец война закончилась, войска вернулись на родину. Хотя тысячи восторженных американцев встречали их корабль в нью-йоркской гавани, Генри, как многим другим, не к кому было возвращаться. Как это у Гершвиных:^[15] «Есть песни любви, но не для меня…» Все боевые друзья Генри, хотя и остались в живых, растворились в ликующих толпах, и он никогда их больше не видел. Генри шел в своей солдатской форме сквозь музыку, шум и облака конфетти, вещевой мешок на плече, никто не замечал его и не заметил бы, даже если бы он и старался. В душе ему хотелось, чтобы война продолжалась бесконечно. Там он стал другим, но, возвратившись, вновь ощутил себя прежним, каким был до нее.

Он подумал, что перед ланчем может часок-другой сыграть в монте.

И вдруг он услышал свое имя:

— Генри?

Он остановился, оглянулся, но никого не увидел.

Зашагал дальше.

— Мистер Уокер!

Кто-то знал его имя, и ничто не могло поразить его больше. Этот кто-то оказался маленьким человечком в двубортном костюме в елочку и серой фетровой шляпе. В одной руке у него был тощий кожаный портфель, а другой он возбужденно размахивал, протискиваясь к Генри сквозь толпу. Генри решил, что у того похожая неприятность, что прежняя жизнь нагнала его или он ее. Человек увидел прошлое и обращался к нему за… Интересно, за чем? Чтобы он прикинулся негром? Факиром? В любом случае, ничего хорошего встреча не сулила. Так что Генри повернулся и зашагал быстрее.

Человечек догнал Генри, но, чтобы поспевать за ним на своих коротеньких ножках, вынужден был делать два шага, когда Генри делал один. Он едва не бежал.

— Кастенбаум, — представился он. — Эдгар Кастенбаум.

Он протянул руку, но Генри проигнорировал ее и продолжал шагать, хотя совершенно не представлял, куда идет. Этот Кастенбаум уже тяжело дышал и взмок от пота. Но держался рядом.

— Предпочитаю, чтобы ко мне обращались «Эдди», — продолжал он, улыбаясь, — не «Эд». По мне, «Эд», не знаю, чересчур сухо, что ли. Солидно. Мой дед был Эд, и сейчас он Эд. Господь улыбнулся ему несколько раз в жизни, а он не использовал свое счастье до конца. Оставил в наследство моему отцу, и тот тоже не стал его транжирить, сберег. Вот что, по-моему, значит быть Эдом. Ну а Эдди, он легкомысленный, с причудами — двадцать третий, как сейчас говорят. Так что зовите меня Эдди. Или Кастенбаум. Если я вас когда-нибудь выведу из себя, а это наверняка, такое случается и с лучшими из нас, можете на меня прикрикнуть — сердито: Кастенбаум! Так будет в самый раз. А я вас буду звать мистер Уокер. Или Великий Генри. Хотя хотелось бы придумать что-то более яркое. Или звучное, смотря по обстановке. Есть какие-нибудь идеи?

Генри, не останавливаясь, поглядел на коротышку Эдди:

— Идеи? Насчет чего?

— Я так полагаю, по дороге домой у вас было предостаточно времени, чтобы поразмыслить над будущим. Кстати, добро пожаловать домой.

Генри остановился и взглянул на этого человека, и тот остановился с видом огромного облегчения.

— Домой? — вопросил Генри. — Да я просто не знаю, что значит это слово.

Даже залитый солнцем, город выглядел серым, чудовищным, уродливым. Он не мог представить, как станет его частью. Но с другой стороны, он не мог представить себя частью вообще чего бы то ни было.

— Не желаете сигаретку? — Кастенбаум протянул ему пачку. — Сам не курю, но держу для тех, кто курит.

— Послушайте, я вас не знаю, — сказал Генри. — И не знаю, о чем вы толкуете. Или вы окончательно ненормальный, или спутали меня с кем-то другим. А теперь извините, мне нужно идти и искать работу.

— Зачем?

— Затем, что мне нужно что-то есть и где-то спать.

Кастенбаум поднял свой портфель:

— Но у меня уже есть для вас работа. Даже сотня работ.

— Сотня? Зачем мне сотня?

— Ангажементы! — воскликнул Эдди. — На выступления. Сеансы магии. Весь август расписан.

— Что вы имеете в виду?

— Вы знамениты, мистер Уокер. И вам это, конечно, известно.

Кастенбаум опустился на колено, прямо на тротуаре, и аккуратно расстегнул золотистые застежки портфеля. Достал пачку газетных вырезок и протянул Генри, который принялся их пролистывать.