— Знаю, — сухо ответил Том Хейли. — Что они носят большие шляпы.

И, тут же забыв о нем, словно его и было в комнате, обратился к Генри:

— Покажи, что ты умеешь.

все, от простого до сложного, повторяя ступени собственного обучения. Иногда Том Хейли командовал, какой трюк ему исполнять, — «Четыре короля», например, или «Сдачу нижних», «Три карты одной масти», — со скоростью пулемета выпаливая названия трюков, а отец Генри смотрел, ошеломленный и озадаченный. Тогда как Том Хейли хранил непроницаемый вид; иногда позволял себе кивнуть, что, как потом узнал Генри, означало у него высшую похвалу. И все. Даже на улыбку не расщедривался.

Мистер Уокер переводил взгляд с сына на Тома Хейли. Потирал ладони, словно грея их, — нервная привычка, появившаяся у него недавно, потому что у него всегда мерзли руки. Принюхивался, как собака, учуявшая подачку. Он был весь в напряжении: даже Генри в паузах между трюками это замечал. В таком положении они оказались впервые: это был их последний шанс, а присутствие мистера Уокера лишало вообще каких бы то ни было шансов. Он мешал своими комментариями, наподобие: «Отлично, сын!» или: «Не знал, что ты умеешь такое!» Каждый раз он встревал в самый неподходящий момент, пока Том Хейли не вынужден был попросить его успокоиться.

— Ладно, — ответил мистер Уокер. — Ладно. Конечно. Но…

— Что «но»? — спросил Том Хейли, пригвождая его взглядом.

— Но он особенно хорош в трехкарточном монте. Если хотите увидеть что-то действительно сногсшибательное, попросите его показать это. Эта игра кормила нас последние два месяца.

Генри остановился, и карты будто замерли в воздухе. Не следовало говорить такое. Даже ребенок понял это. Том Хейли вздохнул и потер глаза. Повисшая тишина была бесконечна, мучительна, и пока она длилась, Генри был вынужден признаться себе, в чем не мог признаться раньше: отец у него никуда не годный. Не в том, что касается чего-то конкретного, а вообще. В самой его жизни было что-то неладное. С одной стороны, печально, что он превратился во что-то никчемное, вроде заплесневелой корки хлеба, которую никто не удосуживается выбросить. Но с другой, Генри был зол. Генри не мог помочь отцу, и отец явно не мог помочь ему. Он был бременем, мертвым грузом, который будет тянуть Генри назад весь остаток своей жизни, и Генри с ужасающей ясностью понял, что должен освободиться от него.

— Мистер Уокер, — проговорил, откашлявшись, Том Хейли, — трехкарточный монте, или «угадай королеву», — это фокус уличных мальчишек. Дыра, в которую фокусник заползает умирать. Заставлять исключительно одаренного мальчика марать свое искусство ради того, чтобы выручить неудачника-отца, — мне больно говорить это, мое сердце разрывается, действительно разрывается, — это все равно что посылать собственную дочь на панель.

И тут, при упоминании дочери, отец вскочил и бросился через стол на Тома Хейли, ударил его головой в грудь, вцепился пальцами, терзая жилет и подтяжки, душа собственным его галстуком. Он вопил, как раненый зверь, стенал и рыдал, пока Том Хейли не оттолкнул его, и тогда он сполз по столу на пол и замер, свернувшись, как несчастный дрожащий эмбрион. Том Хейли мгновение смотрел на него, потом повернулся к неподвижному Генри.

— У тебя есть сестра? — спросил его Том Хейли.

— Была.

Том Хейли кивнул. Взглянул на человека, скорчившегося на полу, затем помог ему подняться.

— Прошу меня простить, мистер Уокер. Мне не следовало этого говорить. Я не знал.

— Я никогда бы не сделал ей ничего плохого, — сказал мистер Уокер. Оглянулся на Генри. — Ты ведь это знаешь, Генри? Никогда.

— Плохого? — сказал Генри. — Но ты и не… ее…

С каждой секундой Том Хейли выглядел все более взволнованным.

— Очень сожалею, — проговорил он, — если я сказал что-то оскорбительное для вас. Я не знал… не знал…

Он отвернулся. Посмотрел на стол: гора контрактов, журналов для мужчин, затейливый письменный прибор — полный кавардак.

— Лорен! — позвал он, и мгновения не прошло, как она просунула в дверь голову. — Следующего!

— Следующего? — спросил мистер Уокер. Вид у него был такой, будто он только что очнулся и ничего не помнил о предыдущей сцене. — Следующего? Что за чушь! Никто не способен на то, что может мой сын. Никто!

— Вы правы, — сказал Том Хейли. — Я никогда не видел ничего подобного. Ваш сын действительно удивителен. Но как бы он ни был талантлив, боюсь, я ничего не смогу для вас сделать.

— Но… почему?

Том Хейли встал, подошел к двери и распахнул ее:

— Вот почему, мистер Уокер.

Они все посмотрели туда. Приемная была по-прежнему забита до отказа. Такое впечатление, что мир обладал неистощимыми резервами мальчишек с картами и девочек, жаждущих стать их ассистентками. Уходил один, появлялся другой.

— И так каждый божий день, — сказал он. — Фокусников больше, чем публики. Не представляю, как такое произошло. Прежде такого не бывало. Что-то такое растворено в воде сейчас. Носится в воздухе. Они повсюду. Генри исключительно талантлив. Но и они тоже. Мир просто не нуждается в очередном белом маге.

— Тогда зачем вы вообще смотрели нас? — спросил мистер Уокер. — Я очень надеялся.

Том Хейли пожал плечами и задумчиво посмотрел на него:

— Значит, это не было напрасной потерей времени. И давно вы это почувствовали?

Просмотр был окончен. Том Хейли открыл дверь немного шире, ожидая, когда они уйдут. Генри сунул карты в карман и неохотно встал; отец положил ладони ему на плечи, не чтобы подбодрить, но помочь держаться прямо. Когда они проходили мимо Тома Хейли, тот поймал отца Генри за локоть и привлек к себе. Прошептал что-то на ухо. Генри только позже узнал, что он сказал, но сейчас ему как будто удалось уловить что-то вроде этого: «Если юных белых фокусников пруд пруди, то юный чернокожий маг — редчайшая вещь. И ценится высоко. Мне каждый день звонят люди, которым нужен настоящий чернокожий маг. Но я не в состоянии нигде найти такого. Можно сказать, мне позарез нужен чернокожий маг».

Том Хейли и отец Генри прекрасно поняли друг друга. Объяснения не потребовались. Том Хейли что-то нацарапал на обороте визитной карточки и протянул ее отцу.

— Все у нас будет отлично, — шепнул отец Генри на ухо, когда они выходили. — Все у нас будет отлично.

Квартира Тома Хейли была не дворец, но чистая, теплая и, по крайней мере пока, свободна.

— За квартиру и стол удержу из наших будущих доходов, — сказал он. — Которые наверняка будут значительными. Небольшой процент. Не о чем волноваться.

Генри с отцом была отведена комнатенка размером не больше чулана, с голой лампочкой, свисавшей на шнуре с потолка. На стене висело старое деревянное распятие, в углу ютился единственный соломенный тюфяк, возле которого на полу лежала стопка одеял. Первым делом мистер Уокер потрогал тюфяк.

— Неплохо, — проговорил он и тяжело уронил голову на сомнительной свежести подушки. Подушки были первоклассные. — Малость скрипучие. Но, я тебе скажу, лучше, чем когда перо лезет в глаза!

Генри принялся раскладывать одеяла на тюфяке, когда Том Хейли просунул в дверь голову.

— Постель — для юного дарования, — сказал он мистеру Уокеру, одновременно подмигивая Генри. — Ему нужно выспаться. Завтра у него важный день.

Мистер Уокер сполз с тюфяка. Раздеваться они не стали. Спустя несколько минут они выключили свет и лежали в тишине. Полной. Как давно они не засыпали без того, чтобы в уши не лезли безумные звуки города? Трамваев, драк, воплей и криков любовников? Время от времени они слышали, как Том Хейли что-то открывает и закрывает, включает кран, спускает воду в туалете. Но это были домашние звуки.

— Важный день? — спросил Генри.

Он смотрел на отца, веки которого тихо подрагивали.

— Пап, — прошептал он, — а почему завтра важный день? Я думал, он сказал, что мы ему не нужны, а потом вдруг стали нужны. Что случилось? Что он сказал тебе? А, пап?