Спустя десять минут джип «Тойота РАВ-4» остановился во дворе кирпичного дома сталинской постройки. Несмотря на близость Ленинградского шоссе, двор был тихим и выглядел ухоженным. Ангелина щелкнула пультом сигнализации и потащила Катю в подъезд.

Просторная трехкомнатная квартира с высокими потолками, увенчанными лепниной, навевала ассоциации со старыми советскими фильмами 40-х годов, когда еще весь реквизит был подлинным, а не сделанным из папье-маше.

Необъятный коридор, по которому запросто можно было гонять на велосипеде, терялся где-то вдали.

На стене, напротив потускневшего зеркала в тяжелой бронзовой раме, висел древний телефонный аппарат с ручкой вместо привычного диска. Под ним – резная чугунная консоль с отбитым краем.

– Проходите в столовую, – пригласила Ангелина, – я сейчас.

– Но я действительно очень тороплюсь, – промямлила Катя, осознав вдруг всю глупость своего положения.

– Послушайте. Пятнадцать-двадцать минут не сыграют роли. Вы все равно уже опоздали. Примите это как данность и берегите нервные клетки. Это я вам как психолог говорю.

Катя шагнула в квадратный зал, обставленный старомодной, громоздкой мебелью. Рассохшийся дубовый паркет жалобно скрипнул под ногами. Рояль «Беккер» в углу, кадка с чахлой пальмой, потрескавшийся кожаный диван с прямой деревянной спинкой. В центре – массивный овальный стол на изогнутых звериных лапах вместо ножек. Вокруг стола стулья, обитые потертым вишневым плюшем. Напротив – горка палисандрового дерева, инкрустированная перламутром, со стеклянной витриной, заставленной всевозможными фарфоровыми статуэтками. Одна полка полностью отдана во власть нэцкэ – фигурок из слоновой кости, приносящих, как говорят, удачу и счастье. Коллекция безделушек пребывала в запущенном состоянии – сколы, царапины, толстый слой пыли. Создавалось ощущение, что владелице раритетов было абсолютно наплевать на их ценность и стоимость, впрочем, как и на все остальные предметы, находящиеся в этой комнате.

На крышке рояля стояла необыкновенной красоты ваза. Катя подошла поближе, осторожно взяла в руки антикварную вещь. Два перекрещенных меча в клейме и дата – 1756 г. Мейсен, Германия. От дна до самого верха змеилась глубокая трещина, как безобразный шрам на прекрасном лице. Катя глубоко вздохнула и поставила вазу на место.

Пыльный запах прошлого отбросил ее на много лет назад. В детстве мать часто водила маленькую Катю в гости к своей лучшей подруге Фаечке Островской. Она жила в похожей квартире. Ее отец – Илья Натанович Островский – был знаменитым хирургом, академиком. Он оперировал и лечил министров, членов Верховного Совета, Политбюро и их семьи, пользовался громадным авторитетом, но тем не менее попал под печально известное «дело врачей» и был репрессирован. Но квартиру почему-то не отобрали.

Маленькая Катя обожала бывать у Фаечки, ей разрешали играть с дивными фарфоровыми куклами, рассматривать старинные книги с красивыми иллюстрациями, переложенными для сохранности специальной, прозрачной бумагой, брать в руки золоченого китайского болванчика с болтающейся из стороны в сторону головой.

Внезапно комната поплыла перед глазами. Катя присела на краешек дивана. И, словно по мановению волшебной палочки, окружающая действительность исчезла, уступив место кромешной темноте. «Как страшно… страшно… страшно…» – проскрипел вкрадчивый тихий голос. «Темно… темно… темно…» – поддакнул ему другой. Катя закрыла уши руками и замотала головой. Видение пропало так же внезапно, как и появилось.

Катя попала в театр только к началу второго акта.

Прихрамывая, она вошла в гримерный цех и втянула ноздрями привычный запах пудры. На нее тут же накинулись с расспросами – Катя предварительно позвонила на работу и предупредила об уважительной причине своего опоздания. Неподдельная тревога на лицах коллег явилась для нее приятной неожиданностью. В последнее время она настолько замкнулась в себе, что поразилась искренней заинтересованности чужих людей в ее судьбе.

Ржевская тут же отложила в сторону деревянную болванку, сделанную специально под голову народного артиста Порогова. Близился его юбилей, и Мабель Павловна мастерила новые усы для грядущего бенефиса – вырезала из бумаги нужную мерку, клеила ее на болванку, сверху – тюль, а потом волосы. Натуральные, а не искусственные. Почти все работники театра стриглись у Ржевской, и она старательно сохраняла срезанные волосы, а потом аккуратно раскладывала их в специальные холщовые кулечки.

– Ну, что случилось? – воскликнула Мабель, закусив губу. – Ты не пострадала?

– Ерунда, – улыбнулась Катя в ответ. – Колено ушибла, и все.

– Может, ты зря на работу приехала? – спросила Светка Агафонова. – Может, тебе лучше дома отлежаться?

– Да все нормально, не беспокойтесь.

– Ну и денек сегодня выдался! – вздохнула Ржевская, возвращаясь к прерванной работе. – Бондаренко с утра в истерике бьется, то рыдает, то рычит. Что с ней творится, не пойму. Запустила туфлей в сапожника, костюмерше в лицо швырнула колготки. Они, видите ли, рваные… Да кто там увидит-то, под длинным платьем?!

– Да она просто развлекается, – презрительно фыркнула Светка. – Тоже мне, принцесса! Королева подземного перехода! Хамка она провинциальная, вот она кто!

– Перестань, Света, – укоризненно заметила Мабель Павловна. – Зачем ты так? Мало ли, может быть, у девочки проблемы.

– Скажете тоже, у девочки! – зло ухмыльнулась Агафонова. – Нашли девочку! Как любовь с женатыми мужчинами крутить, это она взрослая, а хамить направо и налево – девочка! Просто Порогов в отставку ее отправил, вот и все! – понизив голос, авторитетно сообщила Светка. – А она теперь злится на весь белый свет.

– А ты откуда знаешь? – ахнула Ржевская.

– Слышала случайно их разговор.

Катя притулилась в уголке и не принимала участия в обсуждении личной жизни артистки Бондаренко. Впрочем, в театре привыкли к тому, что она по обыкновению молчит, и не пытались втянуть ее в беседу. Катя погрузилась в размышления о странных событиях, заполнивших ее нехитрые будни в последнее время. Ее пугали необъяснимые с точки зрения здравого смысла видения. Что это? Неизлечимая болезнь? Необратимое расстройство психики? Первые симптомы погружения в пучину безумия?

«Ангелина! Люка! – вдруг осенило ее. – Вот кто может помочь! Ведь она говорила, что работает психологом». От этой мысли Кате стало значительно легче. Словно она уже переложила часть ответственности за себя на чужие плечи…

В перерыве между спектаклями Катя никуда не поехала. Обещала навестить мать, но позвонила и отказалась, сославшись на травмированную ногу. Впрочем, ей совсем и не хотелось никуда ехать.

Театр опустел, и потекли любимые Катины минуты. Она спустилась на сцену, устроилась на своем заветном местечке. Откинувшись на спинку стула, прикрыла глаза.

Поразительно, ее жизнь в корне поменялась. Если еще три недели назад самым значительным событием она считала поход в книжный магазин для приобретения очередной издательской новинки, то нынче у нее даже не было времени на чтение. Взять хотя бы вчерашний выходной день.

Утром, позавтракав, она прибралась в квартире и как раз собиралась поваляться на диване с книжкой, как вдруг зазвонил телефон.

– Позовите, пожалуйста, Екатерину Королеву, – раздался в трубке совершенно незнакомый мужской голос. Очень вежливый и очень приятный.

– Я вас слушаю…

– Здравствуйте, Катя. Надеюсь, вы позволите так вас величать?

– Да, конечно, – растерялась Катя. – Но…

– Меня зовут Андрей Богданов. Я оставлял для вас мой телефон на проходной театра. Вам, наверно, не передали. Забыли…

– Наверное, – смутилась Катя. Она вспомнила про скомканный кусочек бумаги в кармане джинсов и почувствовала себя неловко.

– Мне необходимо вас увидеть, вот… – выдохнул невидимый собеседник и замолчал.

– Пожалуйста. Но я, честно говоря, не понимаю… – пробормотала Катя, судорожно думая, зачем она могла понадобиться незнакомцу.