Пожилая крестьянка обвинялась по 2 ч. 1451 ст. улож.; она утопила внебрачного ребенка. Свидетели удостоверили, что она кормила свою многочисленную семью и взяла на воспитание бездомную племянницу. Защитник говорил горячо и искренно, доказывая, что ребенок умер после родов еще в избе матери и она бросила в воду труп; он сильно волновался, говорил, что подсудимая жила «в труде и поте», что она «скрыла свой труп» и т.п. Но самого главного он не коснулся: куда девать живых детей, если сослать на каторгу виновницу? Председатель предоставил подсудимой последнее слово; она сказала присяжным: «Если вы меня обвините, что с моими детьми будет? У меня их пятеро... Хлеба только на два дня. Со мной что хотите делайте, только детей не бросьте». Убийство было жестокое, присяжные не могли оправдать; но они признали подсудимую виновной по 2 ч. 1460 ст. улож., и суд ограничил наказание тремя неделями ареста. Молодой рабочий обвинялся в покушении на убийство. Он нанес потерпевшему тяжкую рану ножом; после обычной канители защитительной речи он сказал: «Если бы он меня не ударил, я бы его не тронул; у меня ведь сердце человечье». Присяжные признали рану легкой, и раненый простил виновного.

Надо признать, что случаи такой трогательной правдивости подсудимых несравненно реже, чем их ложь. Но, если принять в соображение, что ложь так редко достигает цели, так часто губит их, то не следует ли из этого, что на защитнике лежит обязанность не только предостеречь подсудимого от опасной лжи, но иногда и помочь ему сказать правду? Наши защитники не знают этой обязанности. Но этого мало; они не только не умеют уберечь подсудимых от лжи, они сами поддаются ей. Конечно, есть существенная разница в положении подсудимого и защитника: первый знает, что лжет, второй может этого не знать и в большинстве случаев действительно не знает; но, не загасив в себе здравого смысла, он в большинстве случаев не может не понимать этого. И несмотря на это, он ухитряется уверить себя, что нелепый вымысел очень похож на правду и что бессмысленное поношение потерпевшего и свидетелей есть печальная необходимость защиты.

Степан Юрьев, пьяница-портной, исправно пропивавший каждый недельный заработок, украл у хозяина 600 рублей бумажками и золотом, прокутил 20 – 30 рублей, остальные отнес родственнику; тот оставил себе золото, зарыв его в сарае, а бумажки передал земляку, который зарыл их под мостом на Черной речке. Юрьев признал себя виновным; двое других утверждали, что действовали в добросовестном заблуждении, считая, что деньги принадлежали Юрьеву. Их защитники доказывали, что это объяснение вполне правдоподобно и требовали оправдания; защитник Юрьева доказывал, что он не знал, сколько украл, и также просил оправдание. Можно ли было говорить все это, не убедив себя предварительно, что среди присяжных нет ни одного здравомыслящего человека?

Положение подсудимого на суде нелегкое. Иногда он и готов сказать правду, да не умеет. Патрикий де-Ласси, осужденный по подавляющим уликам в подкупе врача к отравлению своего шурина, сказал суду: «Я несколько раз пытался говорить и всякий раз говорил прямо противоположное тому, что хотел сказать». Подумайте, какой трагизм в этом признании! И это слова человека, проявлявшего исключительное самообладание на суде. Что же должны испытывать другие? Бывают случаи, когда недостаточно убедить подсудимого в необходимости говорить правду; надо научить его высказать ее.

Начинающему адвокату следует также помнить, что подсудимый во многих случаях гораздо опытнее его. Вы не всегда можете требовать от него откровенности, но будьте всегда настороже, чтобы он не провел вас и не поставил в ложное положение на суде. Мне попало в руки письмо, написанное одним несовершеннолетним парнем на имя его приятельницы. Он обвинялся в грабеже с насилием. Письмо было перехвачено тюремным надзирателем и приложено к делу. Парень писал: «Уведомляю вас, Манечка, что я хотел вас и мать мою выставить свидетельницами; но я вас не выставил, потому что сейчас бесполезно; а я вас выставлю на суде; так что вы настаивайте на суде, что я все время работал; а спросят, а зачем я совершил кражу, то вы, Манечка, скажите, что с пасхи работы не было, и поэтому он находился, можно сказать, не евши; так что он просил у своей матери денег, чтобы ему было возможно прокормиться, но мать ему отказала, потому что она сама их не имеет, так как ей не только что мне давать денег, а даже не хватает прокормить младших своих дочерей. Я арестован за часы, а потерпевший показал (на дознании), что у него их сорвали с цепочкой, а у следователя показал, что сорвали у него их без цепочки; так что он сам путается; так что я ввиду его путаницы обязательно оправдаюсь, а просижу до суда не более как четыре месяца». Письмо это было оглашено на суде, и расчеты подсудимого, конечно, не подтвердились.

Подсудимый имеет право допрашивать свидетелей и давать объяснение по поводу их показаний; имеет право молчать и право последнего слова. Все это объясняется ему в начале процесса, и после этого многие председатели считают себя вправе забыть о его существовании или вспоминают о нем, как и прокурор, только тогда, когда представляется возможность предложить ему затруднительный вопрос. Добрая половина наших подсудимых молчит в течение всего судебного следствия. Это молчание само по себе невыгодно для подсудимого: у присяжных слагается впечатление, что он молчит, потому что ему нечего возражать. На самом деле они молчат отчасти под влиянием необычной и в подробностях непонятной для них обстановки, отчасти потому, что более способны к тупой покорности, чем к разумной борьбе. Среди говорящих подсудимых можно различать умных, неумных и грубых. Первые понимают дело не хуже защитника и прокурора и знают, что и как надо говорить; вторые только вредят самим себе: они никогда не умеют промолчать, а отвечают всегда неудачно; третьи, люди бывалые и озлобленные, отвечают дерзко на вопросы, спорят со свидетелями, часто обвиняют во лжи явно добросовестных людей и всем этим раздражают против себя судей и присяжных.

Само собой разумеется, что, когда защитник имеет дело с умным и развитым человеком, он должен предоставить ему полную свободу относительно его поведения на суде. В других случаях следует путем предварительной беседы с обвиняемым уяснить себе, какое впечатление может он произвести на присяжных. Человеку дерзкому и озлобленному надо разъяснить, что каждое грубое слово, всякая резкость по отношению к участникам процесса может отразиться и на ответе присяжных и на мере наказания, избираемого судьями, надо внушить ему необходимость быть вежливым и разъяснить, что, если он не может сдерживаться, ему выгоднее молчать. С неловким, с неудачником никакие предварительные указания ни к чему не приведут; этих приходится предоставить их вероломной судьбе; зато надо с удвоенным вниманием следить за их вопросами и ответами и, когда можно, немедленно поправлять их оплошность новым вопросом свидетелю или прямым указанием присяжным на то, что подсудимый сам вредит себе. Когда невозможно ни то, ни другое, можно коснуться этого в речи, если только не осторожнее умолчать. Если внешность и свойство речи подсудимого располагают в его пользу, если он молчит по застенчивости или растерянности, защитник должен следить за тем, чтобы ему не только формально, но и на самом деле была дана возможность говорить.

Пока подсудимый молчит, присяжные могут смотреть на него равнодушно; но чувство жалости у них всегда наготове. Это чувство – что бы ни говорили о железной логике – сильный союзник защиты, и адвокат обязан дать ему толчок. Как только они услышат несколько слов от подсудимого, присяжные уже чувствуют в нем живого человека и сочувствуют ему. Но и независимо от расчета на жалость, правдивые объяснения подсудимого в большинстве случаев служат в его пользу и во всяком случае разъясняют дело. Судебное следствие начинается с вопроса председателя подсудимому, признает ли он себя виновным. Подсудимые, отрицающие свою вину, почти всегда делают попытку дать объяснение суду по поводу предъявленного им обвинения, и почти всегда председательствующий с первых слов останавливает их, заявляя, что, не признав себя виновными, они не имеют права говорить, пока не начались другие судебные действия. Это обыкновение основано на неверном понимании 683 ст. уст. уг. суд., которая гласит: «Подсудимого, не признающегося в преступлении, председатель суда при рассмотрении каждого доказательства спрашивает, не желает ли он в оправдание свое представить какие-либо объяснения или опровержения». Это положительное требование сенат дополнил разъяснением, что в этих случаях председатель не только может не делать дальнейших вопросов, но и не должен их делать до рассмотрения каждого доказательства в отдельности (1867 г. № 606 и др.). Нельзя, казалось бы, сомневаться, что и закон, и сенатское разъяснение установлены в пользу подсудимого: они имеют в виду оградить его от принуждения к ответам; при этом и закон, и разъяснение его говорят о недопустимости вопросов, обращаемых к подсудимому, а вовсе не ограничивают права последнего давать объяснения суду. Практика же истолковала упомянутое правило именно как стеснение его свободы. Ст. 683 применяется (не всеми, но многими судьями) так, как будто бы в ней было сказано: подсудимый, не признающийся в преступлении, лишается права давать какие-либо объяснения, прежде чем суд приступит к рассмотрению отдельных доказательств. Ясно, что такое правило, было бы нелепостью при устном судопроизводстве. Между тем, если задуматься на минуту над психологией подсудимого, то нетрудно понять, что безапелляционное распоряжение председателя может погубить его. Он провел несколько месяцев в одиночном заключении, ежедневно вспоминая о дне суда; если это человек, совершенно лишенный умственного развития, он не думал о том, что может защищаться; если он человек способный и умный, он составил план защиты и сумеет провести его на судебном следствии без помощи председателя; но если подсудимый такой, каких огромное большинство, т.е. не умный и мало развитой человек, то он, как умеет, сопоставляет и запоминает несколько соображений, которые кажутся ему полезными и которые, так сказать, висят у него на языке; он держит их наготове и торопится высказать их, как только видит возможность это сделать, т.е. именно в ответ на первый вопрос о существе дела. Его остановили – и все, что он обдумал и приготовил для присяжных, исчезает у него из памяти. Начинается перекрестный допрос свидетелей, читаются малопонятные для него протоколы, разбираются противоречивые умствования экспертов; внимание подсудимого поминутно отвлекается; одно за другим неожиданно раздаются предложения председателя «представить в оправдание свое какие-либо объяснение» вперемежку с изобличительными риторическими вопросами прокурора. Можно ли думать, что рядовой подсудимый сумеет справиться с двойной задачей – следить за судебным следствием, избегая промахов и капканов, и вместе с тем собраться с мыслями и восстановить к концу следствия то, что он хотел сказать в его начале? Иной раз случайное обстоятельство помогает подсудимому; по тому или иному поводу он вспоминает, чем хотел защищаться, и обращается к суду с просьбой разрешить ему говорить. Иногда это удается; но бывает, что председатель по своим соображениям находит нужным отсрочить объяснение подсудимого до более удобного момента; через некоторое время председатель действительно дает ему слово и думает, что сделал это вполне своевременно. А подсудимый уже опять потерял нить своей защиты и говорит не то, что собирался сказать.