После наступления темноты лучше не бродить по знакомым улицам, где высятся груды битого кирпича и голые стены, а сквозь пустые оконные проемы видны ребра балок. Уцелевшие дома на Тулинской и Школьной кажутся островами среди первозданного хаоса. Однажды, когда я прошел под аркой своего тридцатого дома на Школьной, чуть ли не на голову мне упал изрядный кусок деревянного бруса с террасы. Эта терраса выходила во двор, теперь же она обветшала, стекла ее высыпались, деревянная лестница на второй этаж обвалилась. Там, на втором этаже, уже никто не живет. Заборы снесли, и двор стал открытым. Две акации вытянулись так, что их не узнать. Темный гребень кирпичной стены, некогда возвышавшийся над окрестностью, исчез.

Я отказался от попыток осмотреть весь дом. В другой раз я позвонил своему давнему приятелю, который до сих пор каким-то чудом сохраняет за собой две комнаты на другой стороне улицы моего детства.

Под окнами у него шумят пять высоченных лип, и весь двор зелен от травы, от густого мха, покрывающего отмостки и каменное крыльцо, и от древесных крон погожими днями гуляют по траве зеленые тени. Зовут его Терентий Климов. Вижу я его не чаще раза в год, как это водится у хороших знакомых, занятых по горло маленькими и большими делами. Я позвонил ему. Долго никто не снимал трубку. Потом раздался его голос, и я тут же согласился приехать. Шел я к нему от Таганки.

Что-там, в Таганском парке?.. Строительная лихорадка, визжит подъемный кран, на месте танцверанды с деревянным полом, с навесом от дождя – безликие кирпичные стены. Срыты и веранда, и вековые липы, укрывавшие ее, а Верочка-билетерша ныне готовит студентам и школьникам пунш в дискотеке под неестественно оживленные ритмы эпохи ориньянского человека.

Шел я по моей стороне улицы, которая уже была огорожена. Некоторые дома начали реставрировать: это единственная в Москве ямщичья слобода, которая до сего дня уцелела и сохранила свой облик. Не удержался и заглянул в пустое окно нашего дома: там на стене остались обои и выступал из стены железный массивный прут – остаток старинной коновязи.

Под высокой обувной мастерской просеменила знакомая старушка, тетя Фима; перешла улицу. Увидел, как она вошла в ворота. Ускорил шаг; следом за ней оказался во дворе, напротив старого деревянного флигеля. Ее не было.

Я взбежал по деревянной лестнице на террасу двухэтажного дома, позвонил у входной двери. Услышал, как неровно, захлебываясь, прозвенел в коридоре звонок. За дверью, обитой черным дерматином, раздались шаги. Щелкнул замок. Звякнула цепочка. Открыл дверь, вошел. Полутьма в коридоре, пыльная газовая плита видна в открытую на кухню деревянную дверь. Все так, как было много лет назад. Никого. Позвал:

- Терентий?

И женский голос откликнулся ласково:

- Да заходи же, Володя!

Тогда я, не глядя, проскочил коридор, толкнул дверь в комнату, вошел. И тут же раздался чей-то вскрик. Но было поздно.

Мгновение невесомости – и я увидел зашторенное окно, цветок бегонии в глиняном горшке, полуприкрытый шторой, серую пыль в широком луче сумеречного света.

...Резкая боль в левом плече, провал в сознании. Когда пришел в себя, то не услышал сначала ничего, кроме собственного дыхания. Даже с улицы не доносилось ни голосов, ни шума машин. Я полулежал на бетонном полу, по самые плечи в воде. Пахло краской, сыростью, плесенью, словно меня перенесли в другое пространство.

Я боялся пошевелить рукой. Лежал с открытыми глазами и ловил сумеречные пятна света надо мной. Едва-едва стал доноситься далекий шум улиц. Это успокаивало. Наконец я решился. Шевельнул правой рукой, потом левой – ничего, все в порядке, кости целы. Медленно поднялся на ноги. Зазвонил телефон. Сообразил, что это рядом. Отряхнулся. Куртка, брюки, рубашка были мокрыми, липкими.

Нащупал в бетоне углубления, похожие на ступени. Стал подниматься наверх, а телефон все звонил. Выбрался на балку, потом – на деревянный пол в коридоре. В черное зияющее отверстие в стене, которую начали, видно, ломать, были видны далекие вечерние огни. Подошел к телефону.

- Тереша, ты? – раздалось в трубке.

- Нет. Его нет. Он переехал.

- Куда?

- Не знаю.

- Кто это?

- Домоуправ. – И я повесил трубку.

Увидел в углу кухни газовую плиту. И снова коробок спичек с желтой этикеткой оказался под рукой. Я разжег газ, все четыре конфорки. Закрыл дверь в комнату без пола. Стало тепло. Снял одежду, развесил ее на чудом уцелевшей бельевой веревке, привязанной к вешалке и гвоздю в стене. Снова зазвонил телефон. Подошел. Спросил:

- Вам кого?

- Вас.

- То есть?..

- У подъезда вас ждет машина.

- Спасибо. Ах, это вы… узнал вас по голосу.

- Да, это я. Водитель из Хосты. Жду вас.

- Я немного обсохну…

- Поторопитесь.

- Ладно, ладно…

Я сразу нашел его. Машина стояла у бывшей обувной мастерской. Дернул предупредительно распахнутую дверцу. Мы сорвались с места.

- Вас оштрафуют, – сказал я.

- О, нет, – ответил он, улыбнувшись. – Прибор покажет только шестьдесят, ни километром больше.

- Чему вы улыбаетесь?

- Приятно, что с вами ничего не произошло… плохого.

- Если случившееся означает, что со мной ничего не произошло, то, представляю себе, что меня могло ожидать… или ожидает. Вы можете ответить на этот единственный вопрос?

- Нет, не могу. Я простой водитель.

- Не совсем так. Вы как раз не простой водитель, как я уже имел случай убедиться.

- Не будем на эту тему распространяться. Главное, вы живы.

- Жив. С моей точки зрения, это неплохо.

- С моей тоже.

- Вы так и не скажете мне, что меня могло здесь ожидать?

- Вам не надо здесь бывать. По крайней мере, до зимы. Это опасный для вас район. Вас подстерегают здесь неприятности.

- Вы меня ждете только, когда меня предостерегают неприятности?

- Я только выполняю распоряжения.

- Чьи?

- Снова вопросы. Все, что надо, вы знаете и без меня.

- Ладно, ладно… знаю. Может, даже больше, чем полагается. Давайте-ка направо, к мосту, потом к Садовому кольцу и уж потом на Ленинградский проспект. Если нет возражений, конечно…

Возражений не было.

- Ну а как насчет “Чайки”? – спросил я.

- Что, что? – не понял он.

- Когда мне вместо “Волги” будут подавать “Чайку”? Разве все это не дает оснований просить другой мотор?

- Вам не нравится моя машина? – обиделся он, приняв слова мои всерьез. – Не нравится, да?

- Да ничего. Не обращайте на меня внимания, старина, не обижайтесь. Черт бы побрал всю вашу неразговорчивую этрусскую братию…

Валерия

Разговор с Валерией по телефону:

- Профессор Чиров в Москве?

- Нет. Профессор Чиров собрал приличные рубашки, взял два лучших костюма и махнул на юг.

- Куда именно?

- Под Сочи.

- Любопытно. Ты говоришь, под Сочи?.. А куда именно?

- Никуда. В гостиницу. Знакомые заказали ему номер.

- В какую гостиницу? Кто заказал номер?

- Это так важно?

- Это интересно. Он же никогда не ездил к морю…

- Ну и что? Взял и поехал. Прислал письмо.

- Написал, где остановился? Адрес есть на конверте? Я приеду!

*

- Адрес… – Она задумалась, прикрыла веки, рассматривая носки своих туфель, повернулась, оглядывая задумчиво свой профиль в зеркале. В волосах ее тускло блестела серебряная заколка с янтарной ягодой. Я живо вспомнил о таких вот иглах, которые давно используют некие представители загадочных цивилизаций здесь, на Земле. Но, всмотревшись, решил, что это простая заколка.

- Адрес… – продолжала она, повернувшись ко мне. – Не помню точно. Город Сочи. Гостиница “Турист”. А может быть, я путаю…

- Гостиница “Привал”, – подсказал я.

- Не уверена.

- Кто заказал ему номер?

- Аспирант из института… – Она замялась.

Я мельком увидел знакомый кабинет, просторный стол со светильниками, коллекцию редкостей на полках, книги под стеклом. Дверь была приоткрыта, но мне казалось, что профессор лишь вышел на минуту и должен вот-вот вернуться.