42.
Инна проснулась от звука хлопнувшей двери, протёрла глаза и увидела Сашу, снимающего у порога обувь. В руке у него болтался тесёмочный поводок, к которому тонким крючком крепилась пушистая шея незнакомой маленькой собачки.
— Привет, мама! С добрым утром, дядя Серёжа! — поздоровался сын, добавив новых вопросов в материнской голове. Первым из них был традиционный — где я? Она совершенно не помнила, как оказалась в кресле, лежащей лицом к подлокотнику, мешавшему дышать. Страшно хотелось пить. Ночная сорочка скаталась рулоном до талии, и остывающие ото сна ягодицы всё ещё вжимались в ложбинку между ногами и животом мужчины, а это точно был мужчина — сквозь тонкую ткань трусиков и облачавшие его шаровары она ощущала нечто твёрдое. Оно жило своей отдельной жизнью и токало, как палец, туго завязанный бинтом. Дядя Серёжа! Сюрприз намбэ ту…
Но, решив продлить приятное соседство, Инна обратилась к сыну с нейтральным вопросом:
— Саша, мы завели собаку?
Мальчик в это время протёр кривоватые лапки носовым платком и достал из кармана банку. Открыв её без особых усилий, всего лишь дёрнув за кольцо на крышке, он вывалил содержимое в тарелку у ног и только тогда ответил:
— Мама, я нашёл эту девочку сегодня утром здесь, на этом месте. Она скулила, потому что очень хотела писать.
— Ах, да, я вспомнила! Она приблудилась к дяде Серёже. Они пришли вместе вчера ночью.
Саша кивнул и умоляюще посмотрел на мать:
— А можно отставить её себе? Я буду гулять с ней, мыть и кормить! — заручившись смачным чавканьем, сын покинул новую подружку и вошёл в комнату. Инна инстинктивно дёрнулась, пряча голую коленку под одеяло, впрочем, Саша не обратил на это никакого внимания. Он откинул простынь на диване, — моё воспитание, умилилась мать, — и присел на краешек, так, чтобы видеть её и Сергея, который, по всей видимости, тоже проснулся, но Инне пока не хотелось оборачиваться.
— Я её помыл в тазике и вытер своим банным халатом, раз нет подходящей тряпочки. Ты его всё равно в стирку кинула. Гулял с ней два раза…
— Два? — Инна нашла глазами светящиеся красные цифры на электрическом будильнике: пятнадцать двадцать две!
— Покормил, вытряс из копилки деньги, помнишь, я копил на энциклопедию "Подводный мир"? Вот, часть израсходовал на собачьи консервы, часть на поводок с ошейником. Хватило на самый дешёвый, осталось даже немножко. Сдачу я на трюмо положил…
— Господи, Саша, три часа дня. Ты сам-то ел что-нибудь? Почему же меня не будишь?
— Ел. Бутерброды делал. Мама, — он на секунду отвлёкся, глядя, как сытая такса цокает по полу коготками. Псинка приблизилась к ним, заглянула в лицо Саше, безапелляционно признав в нём главного, понюхала воздух возле кресла и села, тряхнув чистой волнистой шёрсткой, — мама, ну посмотри какая она красавица! Они подружатся с Торой, и мне не будет скучно одному! — это был беспроигрышный аргумент. Любая мать, переживающая за ребёнка, лишенного привычной среды, друзей и увлечений, согласилась бы, не раздумывая.
— Ладно, — сдалась Инна. Она и не думала возражать, ведь эту собаку привел Сергей. — Но мы немножко подстрахуемся, вдруг у этой собачки есть хозяева и они сейчас места себе не находят, переживая за неё.
Саша обрадовался. За Инниной спиной пошевелился Серёжа. Она оглянулась и увидела, что он, внимательно следивший за односторонним диалогом, показывал Саше поднятый вверх большой палец. Ох уж эта мужская солидарность! Ну, ничего, и в нашем полку прибыло: помимо черепахи к их берегу прибилась очередная особа женского пола.
— Саша, будь другом, поставь, пожалуйста, чайник, — Инна деликатно спровадила сына из комнаты, затем быстренько натянула ночнушку до щиколоток и после этого приподнялась над Сергеем, встав на коленки.
— Ты выглядишь почти здоровым! — для полной уверенности она пощупала сухой тёплый лоб. — А ночью весь горел, не понимаю…
Серёжа погладил её руку чуть шершавыми пальцами и улыбнулся:
— Со мной всегда так. Ещё с детского дома. Там не любили больных, заранее считая симулянтами, отлынивающими от общественно-полезных работ… И боролись не с источником болезни, а с её носителями…
Инна смотрела на него, не отрываясь:
— Это малоинтересно…
— Продолжай, пожалуйста.
— Больных у нас помещали в изолятор, который почти ничем не отличался от карцера… Низкая узкая комната-пенал, без окон, с болтающейся голой лампочкой под потолком и тяжёлой скрипучей дверью — ослабшему ребёнку ни за что не открыть без посторонней помощи, — Сергей вымученно усмехнулся. — Наверное, чтобы болезнь не просочилась наружу… Я после двух раз в изоляторе научился быстро выздоравливать: закалялся, самовнушение, конечно, ну и сила воли. Бывало, вспыхну, как та лампочка, пылаю, до рези в глазах, а потом гасну. И всё. На мне даже раны не воспалялись, высыхали тут же и рубцевались, никаких противостолбнячных сывороток не требовалось… — после совместно проведённой ночи он стал ей больше доверять.
— Я научился бояться за других. Очень страшно осознавать, когда кто-то из твоих друзей заболевает… Ещё не болен, но вот-вот, а ты бессилен чем-либо помочь! Этот страх из детства запомнился больше всего…
Саша терпел долго, стараясь не мешать беседе врослых, но чайник закипел, выдавая носиком свистящие трели, и он просунул голову в комнату, чтобы напомнить о себе. Мама сидела к нему спиной, драпируя складками фланелевой рубашки розовые ступни, но было видно, как она держит в своей руке дяди Серёжину ладонь, другой рукою гладит его по груди, словно маленького ребёнка. Какая дурочка! В её возрасте надо гладить мужчину совсем не так, тем более такого, как дядя Сергей, похожего на Кристофера Ламберта — Сашу покорил образ бессмертного Дункальна Макнаута. На протяжении всех серий своей нескончаемой жизни Макнаут спасал и перецеловал много женщин, не способных пережить его, и смотрел на них не так, как Сергей на маму. Он смотрит на неё сейчас как… да вот как эта собачка глядит на самого Сашу, преданно и верно. А они же взрослые люди! Кого стесняются?
— Мама, чайник готов! Я сам заварю вам чаю.
— Да, родной, сделай милость!
— Мама, — Саше не хотелось покидать комнату, — а как мы назовём собачку? Ну, пока не нашлись её старые хозяева?
Инна откинула голову, задумавшись. Проще всего сказать "называй, как хочешь", но отталкивать сына она не привыкла, время их общения всегда ограничивалось вынужденными рамками. Глаза, обежав потолок и стены, упёрлись в календарь:
— О, господа! Спешу поздравить вас с первым мая и вношу рацпредложение: поскольку собачка пожаловала к нам сегодня ночью, то есть в первый день последнего месяца весны, давайте назовём её Майей!
— Здорово! Майя, — Саше понравилось имя. Они с мамой одновременно посмотрели на Сергея, тот лишь согласно кивнул.
43.
Третий день идёт дождь…
пятый день идёт дождь…
уже месяц льёт дождь…
нескончаемый ливень…
Почти неделю они прожили вместе как единая и дружная семья. Не было ничего кроме дружбы, ничего такого, что превращает фиктивный брак в настоящий, но им было (или казалось?), что хорошо и так. Инна возилась у плиты с обедом, завтраком, ужином. Сергей привлёк Сашу к ремонту крана на кухне, зацементировал отмокшую плитку в ванной, починил утюг и три полувыпавшие из стены розетки. Потом они втроём гуляли с Майей по улицам: утром, днём, вечером, читали в прессе объявления о потерянных животных, расклеивали на столбах и деревьях свои.
Закончилось это так же внезапно, как и началось. Сергей, наконец, получил повестку, дал показания следователю, собрал вещи и сказал, что должен вернуться домой. Инна напоила его чаем, но постеснялась спрашивать, куда он возвращается и что считает своим домом. И вообще, им было так хорошо под одной крышей, она почти узнала, что такое мужчина в доме. Эмиля отпустила с лёгкостью, сначала к другой женщине, которая, увидев его, обалдело фыркнула: "Ты, Литвинова, мазохистка!.." Затем восвояси. А вот Серёжу отпускать не хочется, и не понятно, в чем причина?
