Светлана обещала приехать сразу как только обустроит последнего ребёнка, но предупредила, что если потребуется, останется там же, с ним, где-нибудь на больничной кушетке — интернатских сирот раскидали по трём отделениям горбольницы: в детское, хирургию и терапию. Пятеро попали в санаторно-профилактический тубдиспансер.

— Мам, ты пожарила мясо? — мать и сын столкнулись лбами возле плотно прикрытой двери в кухню, влекомые запахом. Инна, поправив влажный тюрбан волос на голове, робко приоткрыла затуманившуюся дверь с наполовину вмонтированным стеклом "Морозко" и заглянула в щёлку. Саша нырнул ей подмышку и первый разочарованно уставился на чистый стол и абсолютно пустые газовые конфорки. Даже чайник, отмытый до блеска, сиротливо покоился сбоку, перевёрнутый кверху дном с нахлобученной крышкой.

— Не жарила. Я вообще вчера к плите не подходила.

— Вижу. Это с соседской лоджии аромат просочился, — сын расстроенно ткнул пальцем на балконный просвет. — Я всегда могу определить, что у них на обед, а что на ужин…

Истинная правда — недостаток или преимущество смежных лоджий?

— Интересно, мам, что они туда добавляют? Чувствуешь, лучком пахнет жареным и перцем, — мечтательно принюхивался Саша. — Наверное в духовке парится…

Твой ребёнок голоден и ты в этом виновата, — укоряла себя Инна. Долетевший с лоджии мягкий баритон беспардонно вклинился в процесс самобичевания:

— Ну конечно, Оля-джан, я всё понял. Ты пятый раз говоришь мне об этом, не забуду — обещаю!

Саша с Инной переглянулись: он с испугом в глазах, она — в замешательстве. Голос был явно Эмиля Шукеновича, но как объяснить сыну присутствие постороннего мужчины в доме?

— Саша, видишь ли, я забыла тебе сказать…

— Да ладно, мам, — иногда её пугала его феноменальная понятливость. — Ты хотела сказать, что мясо жарят всё-таки у нас?

Она кивнула, заодно протолкнув скопившуюся слюну вниз по пищеводу.

— Здорово! А можно я посмотрю, интересно же, что он туда добавил.

— Идём, я вас познакомлю!

Эмиль, в пышных сатиновых шароварах, как шамаханская царица, восседал на плетёном коврике, скрестив по-турецки ноги и подставив солнцу обнаженный торс. Рядом заманчиво дымился их походный мангал на трёх невысоких изогнутых буквой "с" алюминиевых ножках, а с крупных янтарно-розовых ломтей мяса, нанизанных на шампура вперемешку с кусками луковицы и помидоров, стекал на угли прозрачный густой сок.

— Здравствуйте, гости дорогие! — обрадовалась шароварная царица, жмурясь от солнечного отражения в оконном стекле и дыма. — Добро пожаловать к нашему шалашу!

С филигранного носа свисали перламутровые солнцезащитные очки, манящие губы лоснились от жаркого масла. "Сейчас бы облизнуть их, каждую по отдельности, попробовать на вкус этот сочный рот…" — Инна тут же одёрнула себя, усилием воли подавляя нахлынувшее желание.

— Эмиль, привет! Разреши представить тебе моего сына Сашу. Саша — Эмиль. Мы и правда очень голодны, а ты — наш спаситель.

Он продолжал довольно щуриться — любитель всяческих похвал — не делая секрета из того, что млеет, тает, словно воск и с нетерпением ждёт повторения. Саша засмущался, он тяжело входил в контакт с новыми людьми и прежде долго к ним присматривался; отвернулся от них и вытянул ладони над мангалом.

— Присаживайтесь, сейчас уже дойдёт до нужной кондиции.

Инна, беспардонно пододвинув его бедро крестцом, уселась на тот же коврик:

— А где тарелки?

— Ох, эти европейцы! — возвёл руки к небу Эмиль. — Всё опошлят. Мясо надо есть руками, к черту вильки, к черту тарельки.

Картинно уронив руки на разведённые колени, он вытянул шею, принюхался, но не удовлетворился этим, а нырнув большой пригоршней под Сашину руку, сгрёб дымный воздух к себе. Затем достал из корзинки за спиной початую бутылку белого сухого вина и полил им вожделенные куски. Последняя манипуляция вызвала на лице Саши удивление и страх: он наглядно усвоил в интернате, к чему, точней к кому, приводит злоупотребление алкоголем. От этого рождаются больные и никому не нужные дети.

— Это для запаха, джигит! Градус испарится — вкус и запах останутся, — успокоил его Эмиль. — Будь другом, принеси мне из комнаты майку, — попросил, ни к кому персонально не обращаясь.

Когда Саша решил проявить инициативу и вышел, тигровый рыцарь обнял Инну за плечи и томно шепнул: "Можно я сегодня останусь у тебя?" Она улыбнулась, хладнокровно отвергнув подразумевающийся смысл просьбы:

— Спать ляжешь в Сашиной комнате, — погладила сатиновую коленку и погрозила пальчиком интимной стороне его бедра. — Даже не думай! У меня сегодня гостья — директор интерната, будем вести себя прилично.

— О женщины! — горестно вздохнул он, на миг поймав её руку в плен и прижав к пристыженному месту. С появлением сына Инна вырвала руку и густо покраснела.

30.

Она насытилась первой и, вытирая салфеткой рот и масленные пальцы, выслушивала бурчание Эмиля о правильном питании и вкусной здоровой пище. Оказывается, наглый чревоугодник успел проверить её холодильник и кухонные шкафчики, констатировал наличие в доме из еды лишь кофе, молоко, печенье и засохшую горбушку хлеба. Саша по-прежнему не решался говорить, но уже не стесняясь прислушивался и согласно кивал.

— Да ну вас! — Инна кинула в их лоснящиеся мордочки салфеткой и позорно ретировалась — оправдываться было не в её характере.

На прощание Эмиль вручил ей шершавую папку, обтянутую жесткой зелёной тканью:

— Здесь то, что ты просила.

— Удалось что-нибудь раскопать?

— Да ничего особенного, тривиальная финансовая пирамида, которая готовится лопнуть в ближайшее время. Если это добровольное надувательство считать криминалом, то оно заразно: по всей стране подобной шушеры развелось больше сотни. Твой "Геракл" уже второй месяц задерживает выплату дивидентов вкладчикам, кормит байками про сказочные годовые проценты с каждого вклада. Тянет время, а сам скоренько сворачивает активы, — Эмиль рассказывал о банке как о живом существе, способном принимать решения, минуя человеческую волю. — Люди верят, им ничего не остаётся больше, уже есть случаи банкротства таких вот частных лавочек и Ельцин указ готовит о комиссии, контролирующей их деятельность — а куда там! Процесс пошёл, лавина сдвинулась, пока не погребёт "Помпею" — не остановится.

Инна листала страницы с цыфрами, водила по ним пальчиками, любовалась стройными колонками пояснений со звёздочками.

— Хочешь честно, Иней-джан? Вся эта белиберда выйденого яйца не стоит и тебе не поможет, потому что ждущие прибыли вкладчики уже поверили в несусветные барыши и объявят тебя смертным врагом, когда ты попытаешься их разубедить. Пусть себе верят, каждый набивает свои шишки и не надо мешать. Тем более, что скоро ты сама будешь распоряжаться немаленькими деньгами — лучше тебе не светиться. А компру я всё-таки нащупал, если Ляля-джан даст мне сегодня поработать, у тебя в руках появится бомба.

Она внимательно слушала, не отрываясь глядя в его красивые азиатские глаза.

— Махинации со вкладами граждан — это так, дурка для отвода глаз, дополнительный заработок или шабашка, как хочешь назови. Главные денежные поступления идут из столицы нашей Родины — города-героя Москвы, на первый взгляд, ничего странного — крутить бабки на периферии. Даже большие… Но очень большие — у меня закралось подозрение, что пахнет крупной финансовой аферой или… или инвестированием чего-то такого-растакого важного, о чём господа банкиры не торопятся распространяться. Я и заинтересовался-то этим лишь потому, что в настоящий момент они сворачивают всё это дело на фиг. Понимаешь?

— Нет, — она тряхнула головой и коса рассыпалась по спине, цепляя грудь и плечи.

Это движение отвлекло Эмиля, переключив мысли на желания, и он плотоядно облизнул, затем прикусил нижнюю губу. Инна уверенно и недвусмысленно оборвала сей эротический порыв: "Нет!" А он, сморгнув обиду, продолжил: