— Нет-нет. Со мной всё в порядке. Просто перепутала день с ночью, это бывает. У вас грустный голос, Света. Я, напротив, хотела вас обрадовать. У нас появились союзники. Пока не могу сказать ничего определённого, но они обязательно помогут. Так что не отчаивайтесь, ещё рано. Точней, не поздно изменить ситуацию в свою пользу.
Светлана ей не поверила, отнесла сказанное на счет бурных сновидений. Конечно, у Инны всегда были могущественные поклонники, она их заслужила при штурме карьерной лестницы. Однако за всё это время они никак себя не проявили, попрятались по норам и офисам, заслонившись пухлыми ежедневниками.
— Я надеюсь, Инна, больше ничего не остается. Спасибо вам за поддержку!
10.
Мушин отъезд из интерната наделал много шума. Плакали нянечки, Тиша крепко вцепился в её локоть и не желал отпускать, а остальные зёрнышки обступили друзей молчаливым плотным кругом. Муша улыбалась, разглядывая бело-красно-синие пятна на локте, расплывающиеся от Тишиных пальцев, но руки не отнимала. Мужественная семилетняя девочка прощалась со всеми как мудрая великовозрастная старушка, ограниченная во времени, но не лишенная иллюзий. "Мария, поторапливайся!" — доносится с крыльца строгий голос матери.
Валерия Никитична, знакомя Светлану с историями болезни воспитанников, Мушин случай выделила особо. Врождённая олигофрения в степени пограничного состояния между дебильностью и имбецильностью звучала как приговор на всю жизнь. Но жить с ним было можно и преспокойно себе постигать азы элементарных знаний и трудовых навыков. Если только всячески этому способствовать, а не мешать.
Мушина мама растила дочь с точностью до наоборот. Её звали Лора, Лариса Толмачёва. Миниатюрная, как фарфоровая статуэтка, рыжекудрая девочка однажды попалась на глаза кинорежиссёру в пятнадцатилетнем возрасте. Выучив назубок роль и применив все накопившиеся танцевально-песенные таланты, Лора прошла отбор и снялась в художественном фильме. Слава ошеломила её и обезоружила. Поверив в собственную неповторимость, она бросила учебу в ожидании следующего звёздного часа. Со временем фильм забыли, а Лору перестали узнавать на улице. Она так и осталась мечтательной пятнадцатилетней девочкой. Экзамены в театральный завалила — оказалось, что там пасутся сплошь звёзды и продолжатели династий. Обидно было, когда ленту с её участием комиссия долго тужилась вспомнить, а режиссёра раскритиковали как последнего человека в искусстве. После второго провала она потеряла веру в себя и попыталась отравиться. В больнице Лору долго обследовали и вынесли заключение: "вялотекущая шизофрения" с хроническими маниакальными и депрессивными проявлениями.
Муша родилась без отца. Её зачали в редкий момент маминого пьяного беспамятства. Тогда Лариса ещё брезговала выпивать в малознакомых компаниях, но уступила уговорам соседки, к которой пришли "джентельмены". Тосты произносились исключительно в честь талантливой артистки, рюмка за рюмкой воскресали из пепла надежды и гордость. Обделённая вниманием подруга заперлась в ванной, а Лора досталась на растерзание трём оголтелым поклонникам. Они вовсе не были джентельменами и насиловали её по очереди…
Переодические нервные расстройства матери повлияли на формирование характера малышки Муши. Она не умела плакать, или боялась, пряталась от посторонних под стол и всё время улыбалась "как дурочка". Эта улыбка подстёгивала Лору и она в гневе хлестала дочь по щекам. Смело говорить отдельные слова Муша научилась в четыре года. Попав по настоянию врача в специализированный круглосуточный садик, девочка растерялась. Она по-прежнему залезала под стол и отмалчивалась, улыбаясь из-подлобья. Вздрагивала, когда к ней обращались воспитатели и начинала старательно сдувать с курносого носика жидкую челку. Врачи подозревали у девочки аутизм, ссылаясь на генетическую наследственность. К счастью, диагноз не подтвердился — Муша нашла в себе силы выйти из внутреннего заключения, адаптировалась в новой обстановке и первым делом доверила нянечке свою самую сокровенную тайну. Тайна хранилась в спичечном коробке — такое маленькое серое пёрышко из хвоста задрипаной инкубаторской курицы. Оно было волшебным, потому что от его прикосновения у человека на лице расплывалась улыбка.
К Мушиной маме приходило много нехороших дяденек, они раздевали её догола и мучали, а она кричала. Муша, наскоро уложенная спать здесь же у стены, зажмуривала глаза сильно-сильно и сжимала зубами губы, чтобы громко не сдувать надоевшую чёлку. Но чёлка щекотала нос и губы вырывались на волю, предательски собравшись в трубочку. Если мать в это время хрипела и задыхалась, девочке не попадало. Однажды к ним пришёл необычный дяденька. Вместо стеклянной банки с самогоном он держал в руках цветы и большую бутылку с позолоченым горлышком. Сняв с неё фольгу и закрученную железяку, дядя бухнул пробкой в потолок и забрызгал пенящейся жидкостью стол, себя, Мушу и маму. Все они разом засмеялись и мама не стала ругать его за промокшую скатерть. Дядю звали Алексеем, он подарил Муше большое красное яблоко и гладкий душистый мандарин. В этот раз мама разделась сама, игнорируя возню дочери с фруктами под одеялом. Она и не мучалась так как всегда, чуть-чуть постонала, малую капельку, и затихла. В узкую щелочку Муша видела её довольное лицо, когда Алексей гладил и целовал ей спину. Потом он вдруг выдернул из подушки серое пёрышко и коснулся им маминых плеч, медленно провёл им туда-сюда и лицо женщины расцвело счастливой улыбкой. Муша догадалась, что пёрышко волшебное — мама никогда раньше так не улыбалась… Она с тревогой следила тем, как Алексей бросил перо на пол и оно плавно закружилось в полёте, опустившись в одну из маленьких стоптанных шлёпок. Когда мама с Алексеем удалились курить на кухню, девочка выскользнула из укрытия, нашла пёрышко и больше никогда с ним не расставалась.
У Муши не получилось рассказать об этой истории нянечке, она лишь провела пёрышком по её ладоням и сморщенное усталое лицо женщины озарила улыбка…
11.
Пригородный автобус запаздывал с отправкой. На остановке толпились люди, а водитель чуть поодаль невозмутимо обходил машину кругами, пинал ногой шины, заглядывал под днище.
— Что же это в самом деле делается, — возмущались предстоящие пассажиры, — билеты продают на одно время, а выпускают в другое!
— Да сломался он, не видишь что ль? Скажи спасибо, если вообще поедем, а не пешком пойдём. Вон водила озабоченный ходит, на лице поломки написаны…
— Нет, товарищи, так не годится! Есть маршрут, продали билеты, извольте-везите…
— Литвинова, ты что тут потеряла?
Инна не обратила внимания на прозвучавшую реплику, как и на все предыдущие. До тех пор, пока её не дёрнули за рукав. Нагло. Бесцеремонно. Надо бы обругаться. Она обернулась и недобро прищурилась сквозь солнцезащитные очки:
— Кирилл? Здравствуй! Какими судьбами?
— На ловца, как говорится, и зверь бежит! — загадочно приветствовал её бывший однокурсник по журфаку. Он был славным волосатым очкариком всё время, которое Инна его помнила. Походы, бардовские песни под гитару собственного сочинения на непонятном никому языке "эсперанто". Улыбка и безразмерные серые свитера с замызганным гофрированным воротом. Кира Либезов…
— А я-то думаю, известная журналюга, акула шариковой ручки копает и копает траншеи возле небезызвестной мне дачи, а старым друзьям — ни-ни!
— В каком смысле? — она всё больше запутывалась в его словах. — Выражайся яснее.
— Мне недавно один мент звонил, тоже, между прочим, по твою душу. Обидно, говорит, эта Литвинова такую бучу подняла, столько народу расшевелила, а к нам пожаловать не желает! Что, говорит, мы — не люди?
— Я уволилась из газеты, Кира. По собственному. Какой смысл писать, если тебя кромсают портняжьими ножницами. И при чем тут милиция?
Кирилл лёгким движением закинул свой рюкзак за спину, взял девушку под руку и отвёл в сторонку:
