– Еще чего! – ухмыльнулся человек в синем халате. – А ключи вам не надо от квартиры, где деньги лежат?

– Дайте тогда жалобную книгу, – сказал папа.

– Нет у нас жалобной книги! – сказал человек в халате и сильно побледнел. – Нет, и все!

– Давайте-давайте, – сухо сказал папа. – Я жду.

Наступила тишина.

Через некоторое время человек в синем халате как-то тихо, про себя выругался и пошел за другим человеком, уже в черном халате.

Тот взял у папы часы и сказал, чтобы он приходил завтра.

Когда мы вышли из часовой мастерской, я спросил у него, совершенно потрясенный увиденным:

– Пап! А что ты ему сказал?

– Жалобную книгу попросил! Ты что, сам не слышал? – ухмыльнулся он.

– И все?

– Да какая тебе разница? – сказал папа. – Когда ты вырастешь, таких дураков уже не будет. Дай лучше пожевать.

*

У папы была одна плохая привычка.

Когда мы, по дороге домой, покупали свежий хлеб, он всегда откусывал или отламывал горбушку. И ел прямо на улице.

– Пап, ну ты опять! – ругал я его. – Ну зачем? Ты что, такой голодный?

Иногда он съедал так полбатона. Иногда даже весь батон, и тогда мы опять шли в булочную.

Он шел по улице Красная Пресня, ел мягкий хлеб, и глаза у него были веселыми, а не рассеянными, как всегда.

Но я уже знал, что он никакой не рассеянный. Просто все время думает. И я очень любил те минуты, когда он не думает.

*

Но если была хорошая погода, папа обязательно надевал пиджак, брал маму под руку и они шли гулять в сквер. Иногда и я увязывался за ними.

Обычно они болтали о чем-то непонятном: кто кому что сказал и как тот ответил. Я забегал шагов на двадцать вперед и смотрел на них издали.

Мама шла на каблуках, с чуть подкрашенными губами. Она улыбалась, слушая папу, иногда коротко и звонко хохотала, доказывала что-то горячо.

Не очень высокий рост и немного покатые плечи не делали папу смешным. Строгость и сосредоточенность не покидали его и тут.

*

Отец не любил рассказывать о своей работе.

– Да нечего рассказывать! – говорил он досадливо. – Ну о чем рассказывать, как я план выполняю?

Я почему-то верил, что ему нечего рассказывать. Я видел его фотографии, сделанные фотокорреспондентом фабричной газеты – в его кабинете, на работе.

С веселым лицом, в своей вечной белой рубашке, он на фотографиях сидел за огромным столом, курил или разговаривал по телефону. Это были, наверное, те фотографии, которые не пошли в газету. Они были непривычно большие. Но потом отец их отнес обратно. На работу. Дома он почему-то никогда не курил. И лицо у него было какое-то другое.

Мой отец на работе сидел за столом, что-то подписывал или говорил по телефону. Что можно было рассказать о такой работе?

Единственно, о чем он мог рассказать (и действительно рассказывал несколько раз) – о том, как водил по своему цеху Косыгина и как встречал на вокзале Хрущева.

– Косыгин – он же сам текстильщик! – горячо говорил отец и странно улыбался.

А про Хрущева он рассказывал так:

– Встречали его в шестьдесят третьем на Курском вокзале, из Пицунды. Дождь идет, мы стоим, мокнем. Человек пятьдесят. Зонтики не все взяли. Я вообще-то не думал, что меня пошлют от Краснопресненского района. Директор заболел, парторг заболел. А я что, молодой инженер. Он выходит из поезда, лицо такое… Руку всем пожал, правда.

Я в этих его рассказах ничего не понимал. Но все равно почему-то было интересно.

*

Когда он входил в наш двор в строгом костюме, в галстуке, сердце замирало от мучительной неловкости. В нашем дворе был только один человек, который ходил на работу в таком виде – мой папа.

Бабки у подъезда еще издали кричали ему:

– Вечер добрый, Симон Львович!

Он кивал и улыбался. А они еще долго смотрели ему вслед.

…Но особенно я не любил его машину.

*

Как-то раз отец предложил отвезти меня до школы.

Я не знал, что ему ответить.

– Стесняешься, что ли? – спросил он довольно резко.

– Не в этом дело. Тут идти-то два шага…

– Стесняешься, – недовольно-утвердительно сказал он. Хлопнул дверью и уехал, предварительно быстро поцеловав меня.

Больше он этого никогда не предлагал.

Машина увозила его рано утром, когда я еще спал. А привозила поздно вечером.

*

– Так есть у него машина или нет? – спрашивал Колупаев. – Небось не одна. Ему небось две положены.

– Не знаю, – угрюмо отвечал я. – Он меня на них не возит.

– Не возит, или ты сам не желаешь? – ставил вопрос ребром Колупаев.

– Пошел к черту! – орал я. – Какое тебе дело?

Тогда Колупаев строго и внушительно давал мне пендаля и говорил:

– Ты, Лева, на меня не кричи. Хоть у тебя отец и директор, я не посмотрю, понял?

– Я же ее видел! – горячился Сурен. – Зачем ты врешь?

– Да я не вру! – чуть не плакал я. – Я не езжу с ним, и все! Откуда же мне знать?

Почему-то я ненавидел разговоры об этой машине.

Мне почему-то казалось, что если я признаю сам факт ее существования, случится что-то непоправимое.

*

Но однажды, в субботу, темно-зеленый автомобиль все-таки медленно въехал в наш двор.

Он даже весело бибикнул – явно для меня.

Все замолкли. Наступила тишина.

«Москвич» стоял возле подъезда. Папа о чем-то разговаривал с шофером.

Я знал, что это случится. Была суббота. Отец вернулся домой не поздно. Не так поздно, как всегда.

Он вышел из машины и внимательно посмотрел на меня.

– Привет! – сказал он. – Выигрываешь? Или проигрываешь?

– Ничья, – сказал я тихо и оглянулся. Все ребята стояли за моей спиной, бросив мяч.

– А покататься можно? – вдруг спросил кто-то.

– Можно, Николай Иваныч? – весело спросил отец у шофера.

Тот лениво улыбнулся:

– А почему ж нельзя! Давайте, только залезайте не все сразу. По одному.

Отец молча кивнул и пошел к подъезду.

В машину набилось человек шесть.

– А ты чего же? – удивился Николай Иваныч. – Залезай, Лева, чего стоишь?

Я помотал головой.

– Залезай, Лева! Хватит придуриваться! – заорал кто-то.

Но я опять отказался. Совершенно ненужные слезы душили меня. И я постеснялся, что их заметят.

И вообще, что-то мешало мне влезть в эту машину вместе со всеми.

Дверь наконец захлопнулась, машина медленно тронулась с места, и я просто проводил глазами зеленый автомобиль.

Он медленно поехал по Большевистской улице, повернул на Заморенова.

Во дворе стало совсем тихо. Я остался один. По-прежнему орало чье-то радио, хорошо пахло нагретым асфальтом, в спину толкался слабый ветерок. Никто, по-моему, не обратил внимания на это происшествие.

Из окна на меня смотрела мама.

Я еще немного постоял и просто пошел домой.

БУБЛИЧКИ

Мы переехали на новую квартиру.

Мы уже переехали, а рядом все еще кипела стройка. В воздухе висела строительная пыль и стоял грохот. По рельсам ездил огромный кран. Вместо соседнего дома – огромная яма, а рядом – штабеля бетонных плит с железными ушками, чтобы привязывать к крану и поднимать. Все это было хорошо видно из нашего окна.

Мама все время говорила, что боится – а вдруг кран возьмет и упадет.

– Но ведь бывают же такие случаи! – заявляла она папе.

– Бывают, конечно! – как-то непонятно отвечал он.

– Ну и что же нам делать? – спрашивала она его с вызовом.

– Эвакуироваться! – разводил папа руками.

Стройка начиналась рано. Прямо перед нашим окном часиков в семь уже начинали кричать трудолюбивые рабочие.

– Ужас какой-то! – хваталась мама за голову. Она шла на кухню варить яйцо папе и кашу мне. Своими глазами я однажды видел, как крановщик смотрел в это время на маму, а мама на крановщика.

– Ну что вы смотрите? – с вызовом спросила мама. – Взрослый человек, а смотрите. Яйца вареного не видели? Или женщины? Ишь, уставился.

– Мама! – испугался я. – Зачем ты с ним разговариваешь? Он же тебя не слышит!