— Подобной тайны, — отвечала Анна, — я не только не могу объяснить себе, но считаю ее мечтою… Можно к каждому привязаться…
— Да, по-христиански или по-братски, — подтвердил Алексей.
— И этого довольно! — воскликнула Анна. — Признаюсь, я не понимаю исключительных и страстных привязанностей, считаю их заблуждением и непростительной глупостью… Человек не должен так крепко привязываться сердцем к земле!
— Правда, не должен… Но если увлекающая его сила могущественнее всего на свете? Если она заглушает в нем память, рассудок, отнимает присутствие духа и совершенно овладевает им?
— В таком случае он должен бороться… хотя, — прибавила она, подумав минуту, — я решительно не понимаю и не могу понять вас…
— И никогда не поймете! — отвечал молодой человек печальным тоном. — Вы слишком высоко стоите над землею и не можете пожелать чего-нибудь земного… Не скажу, чтоб я хвалил в вас это свойство… ваше величие страшит меня…
Анна рассмеялась и потупила взор…
— Виновата ли я, если не верю этому и не понимаю вашей теории?..
— Но разумно ли опровергать истину известного чувства потому только, что мы сами не испытываем его? Разве не может оно существовать для других, если не существует для вас?
— Жаль мне таких людей!
— Не жалейте слишком, панна!.. Все на свете устроено так премудро, что мучения стоят рядом с восторгами и душевными наслаждениями, и чем огромнее жертва, тем драгоценнее добыча… За страдания сердца платит само сердце, за страсть — одна минута безумия, за минуту счастья — злополучие…
— Я слушаю все это, точно сказку о заколдованной царевне! — воскликнула Анна. — Но, посмотрите, уж десять часов, а мы так заговорились… У Поли целый день болела голова, она, верно, ушла в свою комнату. Юлиан также печален и, должно быть, сидит у себя и читает… Спокойной ночи!
Анна вышла из гостиной.
Оставшись один, Алексей тихими шагами пошел по темной аллее и вдруг остановился, не зная, что делать, потому что за несколько шагов нечаянно услышал долетевшие до него слова разговора. Он опомнился и оглянулся вокруг… Месяц, как будто серебряной струей, проник сквозь листья густой беседки, где сидели Юлиан и Поля, забыв все на свете… Они, казалось, забыли свет, людей, опасности, будущее — все, на что оглядывается холодный человек… их слова, как и взгляды, смешивались, сливались и обращались в одни звуки.
— Милый мой Юлиан! — серебристым голосом восклицала Поля. — О, долго, невыразимо долго ждала я этой минуты… теперь уже могу умереть, ничего не надо мне больше… Скажи еще, что любишь меня… повтори сто раз! Может ли это быть? Ты… любишь меня? Ты — ангел, чистое, небесное существо, идеал… любишь меня бедную, столько лет страдавшую от внутреннего огня, обиженную страстью, безумно бросающуюся тебе на шею? Ты не презираешь меня?.. Не отталкиваешь?..
— Я люблю тебя, Поля. Поля! О, как люблю!.. Сколько я страдал!.. Сколько боролся!..
— А, ты хотел сопротивляться? Ты думал, что найдешь силы противиться мне? Я увлекла тебя… О, всемогущей волею любви моей я мертвеца вырвала бы из могилы! Ты не знаешь, сколько и я страдала… стыд, мысль о будущем, благодарность… все я подавила в себе… А сколько проглотила я слез!.. Сколько раз хотела умереть, думая, что не пробужу тебя из оцепенения!
— Я должен был бороться. Но разве мои глаза не говорили тебе, что я чувствовал?..
— Глаза? Одних глаз мне мало было… Уста? И их также мало… Ах, я схожу с ума от счастья! Ты любишь меня!.. О, если бы теперь могла я умереть вот так, в твоих объятиях… Убей меня! О, убей меня!.. Ты принесешь мне счастье… Передо мною встает грозное завтра, я боюсь всего: людей, тебя, ее… света… несчастья… самой себя… Теперь я достигла цели моих желаний… ты мой! Ты у меня! О, как мне сладко умереть в эту минуту!..
— Поля, мы будем жить…
— Жить? Это говоришь ты и обманываешь, милый Юлиан! Ведь ты хорошо знаешь, что мы не можем жить вместе… но зачем этот час отравлять страшными мыслями? Они и без того придут слишком скоро… Только сегодня принадлежит мне!
И она обняла его шею и осыпала поцелуями… Юлиан замолчал и казался почти в обмороке… У Алексея волосы поднялись дыбом… Идти назад он не мог, оставаться тут не хотел. Эта сцена поразила его. Он стоял близ них — точно вкопанный, а они не видели его…
— Поля, пойдем домой! Нас увидят… догадаются…
— Пусть видят, пусть догадываются, пусть весь свет знает, что я твоя!.. Я горжусь этим, хочу этого! Какое мне дело до людей!.. Сегодня я царица… потому что твое сердце принадлежит мне…
Из таких именно беспорядочно вырывавшихся фраз состоял страстный разговор молодых людей, разговор, в котором слова были уже ненужным, излишним прибавлением…
Опомнившись немного, Алексей на несколько шагов отошел в сторону, начал громко свистать и опять подошел к беседке, давая Поле время уйти…
Дробицкий полагал, что его прибытие расстроит это опасное свидание, что девушка убежит, а Юлиан останется, показывая вид, что возвращается с прогулки… Но он ошибся. Подойдя к беседке, он только нашел на земле белый платок, а любовников уже не было… Они мелькнули в темной аллее, как две тени, и исчезли… ничто не могло разлучить их… Алексей, подняв и спрятав платок, пошел далее и нарочно следил беглецов, чтобы разлучить их, однако он не мог поймать их… Поля увлекла Юлиана в тенистую глубину сада.
Через полчаса напрасных поисков, раздраженный против Карлинского, Алексей пошел в его комнату, решившись ждать его там и прямо в глаза высказать всю правду… Он даже упрекал себя, что не сделал этого раньше, что не заставил Юлиана признаться и заблаговременно просить у него помощи, которая придет теперь, может быть, поздно.
Но Алексей изумился, найдя Юлиана в креслах, с сигарой в зубах, по-видимому, изнуренного, холодного и с книгой в руке. Впрочем, на лице Карлинского еще отражались следы сцены в саду: замешательство, страсть и вместе досада. Он исподлобья взглянул на Алексея.
Дробицкий, сперва оглянувшись — не может ли кто подслушать их, стал перед ним, как грозный судья, вынул из бокового кармана платок, бросил его Юлиану, как неоспоримый знак того, что он был свидетелем их свидания, и сказал:
— Я нашел его в беседке, где вы с Полей разыграли такую безумную сцену, я нечаянно сделался вашим поверенным, потому что случайно напал на вас… Но, видно, благодетельная судьба хотела этого…
Юлиан задрожал от гнева.
— Ты не испугаешь меня своим гневом, — перебил Алексей, пока Юлиан собирался говорить. — Притом я пришел сюда не с упреками, а из сострадания… Юлиан! Ради Бога, подумай, что ты делаешь? Опомнись! Если ты уже не веришь дружбе и моему сердцу — я извиняю тебя, но обратись, по крайней мере, к собственному разуму!
Обезоруженный этими словами, Юлиан встрепенулся, бросился ему на шею и воскликнул:
— Я знаю, чувствую, что зашел слишком далеко! Но это было выше сил моих… я… я не мог сопротивляться… не мог… Поля увлекла меня… спасай нас!.. Советуй… дорогой Алексей! Будь мне другом, а не судьей!
— Я сам человек и даже слабый в такой степени, что ты не можешь ожидать от меня жестоких упреков. Я пришел не с укорами — они уже бесполезны, но с дружескою рукою, готовой поддержать тебя…
Юлиан закрыл глаза руками.
— Теперь повторяю тебе, — продолжал Дробицкий, — скажи себе решительно, что женишься на ней или сию же минуту беги отсюда… Я на твоем месте не обратил бы внимания на предрассудки и воображаемое неравенство, смело пошел бы к алтарю! Не бойся трудов и бедности, раздели с нею жизнь, как разделил сердце… Если же ты не имеешь довольно твердости, чтобы поступить таким образом, то беги завтра же, немедленно, сию минуту!..
— Поздно теперь! — произнес Карлинский отчаянным голосом.
— Следовательно, ты знаешь, что делать, — отвечал Алексей. — Мой совет был бы упреком… тебе предстоит только одна благородная дорога…
— Не сомневайся, я поступлю так, как мне велит обязанность… Она любит меня… я схожу по ней с ума… ничто не разлучит нас. Но, ради Бога, прошу тебя, пусть это останется пока в тайне. Мне надо приготовить дядю, Анну, надо самому вооружиться мужеством, потому что хорошо знаю, что встречу огромные, страшные препятствия… Но ты пока молчи… заклинаю тебя, дай мне время…
