Она повернулась к своему соседу, увидела его обыденный, спокойный профиль, его коротковатый нос, похожий на полусгоревший фитиль лампы, которая стояла на столе.

Ее собственный огонь погас мгновенно. Да что она такое придумала снова? Нет, нет, он ей не нужен. Пускай рыжая берет его себе…

Когда она вернулась, бабушка огорошила Ольгу:

– Будем варить мыло.

Ольга помнит, как громко расхохоталась. То ли от радости, что все решилось само собой: она устала от частных уроков – подтягивать двоечников по немецкому, – то ли от самого звучания новости.

– Нам больше нечего варить? – спросила она, хотя догадалась, о чем речь.

Бабушка всю жизнь собирала коллекцию мыла. Точнее, продолжала собирать вслед за своей матерью. Предки бабушки были мыловары. Историю ее рода Ольга знала хорошо – прадед жил в Слободском, где издавна жили мыльники. Они возили его на Алексеевскую ярмарку в Котельнич, который стоял на тракте, по нему подводы отправлялись в Галич, Кострому, Ярославль, Москву…

Прадед оставил записи, по которым можно судить об успехах мыловаров – они продавали много пудов, получали за них немало. Мыло варили всякое: экономичное, белое, простое яичное, желтое яичное. Штучное мраморное шло нарасхват.

– Ты услышала голос предков? – спросила Ольга, озадаченная решением Валентины Яковлевны. – Мыловаров, я имею в виду.

– Хорошо, что уточнила. У нас ведь были особенные предки, – усмехнулась она. – Я рассказывала тебе о двоюродной сестрице нашего главного мыловара. В Угличе ее помнят до сих пор.

– Правда? – Ольга знала, что Леонтьева, сама богатая купчиха и одинокая женщина, потрясла город. Она оставила завещание не кому-нибудь, а своей собаке Серко. Но Серко был не дворняга, как думали, а наполовину волк. Прежде Ольга не знала, что собаки и волки могут соединиться. Но, как объяснила бабушка, только любовь знает, что делает. По завещанию ее любимцу Серко переходило сто тысяч рублей деньгами, золото, кирпичный особняк. – До сих пор не понимаю, – сказала Ольга, – почему родственники не смогли оспорить.

– Суды были праведные, – сказала Валентина Яковлевна. – Родственники проиграли. Но местная власть, конечно, и свой интерес соблюдала. После смерти Серко все имущество отходило городской казне. Заметь, что она, – довольно фыркнула бабушка, – побеспокоилась о неукоснительном исполнении своего волеизъявления. Собаку должны были осматривать ветеринары, наблюдать, чтобы ее не подменили. Оговорила в завещании, что осмотр должен происходить при полицейских.

– Многие уверены, что до этого первыми додумались иностранцы, – сказала Ольга.

– Я читала, – сказала Валентина Яковлевна. – Будто первый, кто оставил состояние четвероногому наследнику, был барон Де Жуар, француз. Сто пятьдесят тысяч франков досталось его догу. Но этот француз обошел нашу родственницу только в одном: своему догу он нанял сторожа и прачку, обрисовал, какой должен быть памятник на договой могиле. – Бабушка покачала головой, словно осуждала за недогляд. – Парень молодец, я про дога. – Бабушка хихикнула. – Строгий парень: не все промотал, приличная сумма отошла обществу защиты животных.

– Да-а, – протянула Ольга. – Теперь это не новость. Завещают всем, даже диким животным и шимпанзе в зоопарке. Но это – пускай. Знаешь, мне непонятно, как наша родственница до этого додумалась? В Угличе, в то время…

– Мне сдается, она жила в другом времени и в другом месте.

– Это где?

– Все зло от книг, – засмеялась Валентина Яковлевна.

– Ну конечно, – фыркнула Ольга.

– Не слышала имя старинной писательницы Вербицкой? Нет?

– Что-то не помню…

– Во времена нашей родной купчихи ее сочинениями зачитывались просвещенные особы. Она вызрела на ее романах.

– Что же такое было в этих книгах? – спросила Ольга, наблюдая за Валентиной Яковлевной. На ее лице блуждала восхищенная улыбка.

– Это была самая настоящая феминистка. Она проповедовала мысль о том, что женщина должна быть самостоятельная. А если так, то она вправе распоряжаться своим сердцем, любить того, кого хочет. Никакой зависимости от мужчины – она должна трудиться и зарабатывать своим трудом.

– Ну прямо про нас с тобой, – усмехнулась Ольга. – Значит, за дело? По примеру предков?

– Но собаке оставлять наши капиталы не станем. Согласна? – спросила Валентина Яковлевна, внимательно глядя на Ольгу.

– Если не найдем достойную, кого-то вроде собаки-волка, конечно, – засмеялась Ольга.

С тех пор прошел не один год, Ольга изменилась и изменила свою жизнь. «Мыльный бизнес» отнимал все время, но приносил деньги. Они позволили гулять по Европе, причем не разъезжать в автобусе в компании шестидесяти чужих людей, а путешествовать в одиночестве. Она полюбила ездить в индивидуальные туры, даже на средиземноморском пляже, с книгой под зонтом, ей не было одиноко.

Ольга увидела и поняла то, чего никогда прежде не видела и не понимала. Она знакомилась с собой, причем не с помощью отражения в зеркале.

Что ж, подошел возраст понимания, почти тридцать. Конечно, она исключала возможность появления в ее жизни мужчины. Но знала точно – он не будет случайный, а тем более – чужой.

Ольга улыбнулась. Какой все-таки смешной этот Барчук, почему он такой? Большой, самостоятельный, но все равно похож на мальчугана, который боится лягушек. Сама она их никогда не боялась. Ее не пугали даже бородавки: «Возьмешь лягушку в руки, бородавок не оберешься!» Барчук – как точно, как правильно. В конце концов найдется человек, который сделает за него то, что он не может.

– А вы заметили, что ваши яблоки точь-в-точь как ваши шорты? – спросил он.

Она чуть было не рассказала, что это вовсе не шорты, а трансформеры. Пристегнешь к шортам полоску ткани на молнии – получатся капри. Еще одну полоску – длинные брюки. При нем она чувствовала, что сама становится похожа на девчонку.

Почему не спросила у него телефон? Ведь чувствовала, что все равно придется искать.

Ольга досадовала на себя. Так что он рассказывал? Сидит в ангаре целыми днями где-то на севере Москвы. Сторожит зонтики. Смотрит на речку.

– Лихоборка, – говорил он. – Названия даются не просто так, есть над чем подумать, когда нет клиентов.

– Лихой Бор, да? – помнит она свой вопрос. Ольга не слишком хорошо знала Москву. Она жила в Измайлово, ей не было дела до северной части города. – Лихой Бор… – говорила она. – Стало быть, в нем орудовали лихие люди. Не боитесь? – шутливо спросила, не отвлекаясь от шоколада, которым он ее угощал.

– Зачем? Разве кто-то знает пределы собственной лихости?.. – уклончиво ответил он.

А ведь правда, подумала Ольга. Она тоже не знала о себе много чего… Что ж, она его найдет. Не только потому, что он нужен Зое Григорьевне, – это она поняла тоже.

15

Никита оставался на своем посту. Он мог бы бросить ангар и раньше, да не так воспитан. «Дал слово – держи», – учила его Наталья Петровна. А он дал его хозяину фирмы «Милый дождик», который устраивал свои дела где-то за границей.

Никита тоже мог бы устраивать свои. Мазаев, так внезапно возникший в его жизни, огорчился, когда он отказался поехать с ним в Париж на антикварный салон.

– Ну-у, Ники-ита Тимофеевич, – канючил он. – Соглашайтесь, а? – Смотрел на него снизу вверх, плотненький, кругленький, даже без привычного рюкзака на животе. – Не оставим мы ваш ангар без присмотра. Найдем кого посадить. Никто не узнает, что вас нет, никто ничего не украдет.

– Никто ничего не купит, – в тон ему произнес Никита.

Мазаев колыхнулся от смеха.

– Ваша правда, жара-то какая стоит. Не по сезону. Да уж, никто ничего не купит, – повторил он вслед за Никитой, все еще надеясь на согласие. – Эх-ма, снова кучку мусора привезу…

– Но я не специалист во всем… мусоре веков. – Никита усмехнулся.

– У вас природное чутье. Мне не надо объяснять, что именно изображено на старой вещи. Мне нужно, чтобы вы нюхом почуяли – стара ли она на самом деле, не шлифонул ли ее кто-нибудь на французской кухоньке, обновляя, не подводил ли брови гравированной красавице тушью от… какой-нибудь Шанель.