— Не могу себе это представить.

— Ну, не такую, конечно, как в семнадцатом. Ну, а возьми Украину — они же сделали. Правда, буржуазную, но все равно…

— По-моему, все это лажа. Революция, не революция — ничего не меняется. У власти всегда остается говно, нормальные люди во власть не идут, а если идут, то сами становятся говном.

— А я верю, что изменить что-то можно. Просто я слишком ленивая. Нет, не ленивая даже. Мне не хватает энергии. Но я не знаю, где ее взять. Да, кстати, я тебе принесла Бакунина… — Валя раскрывает рюкзак, достает книгу.

— Зачем?

— Как зачем? Почитаешь. Самообразование все-таки.

— Знаешь, наверно не стоит. Неохота мне что-то его читать. Зачем загружать себя тем, что не интересно?

— Ну, как знаешь. А что ты сейчас читаешь вообще?

— Лимонова. «У нас была великая эпоха».

Она прячет книгу обратно в рюкзак. На берегу реки стоит с удочкой мужик в резиновых сапогах.

Я спрашиваю:

— Неужели, здесь есть рыба?

Валя не отвечает. Нас обгоняет автобус с китайцами. Они пялятся в окна.

Шереметьево-2. Я провожаю маму. Она летит с группой на семинар в Венгрию. Вокруг нее толпятся дядьки с портфелями, из-под расстегнутых курток видны белые рубашки и галстуки.

— Саша, нужен Михайлов, — говорит мама.

Я перебираю подписанные конверты с паспортами, нахожу Михайлова, даю маме. Она протягивает конверт невысокому плотному мужику с усами, в кожаном черном пальто. Он отходит.

— Молодой человек, у меня к вам один вопрос, — говорит дядька в кепке. — А гостиница в Будапеште — она сколько звезд? И звезды там соответствуют европейскому уровню, или там сервис чисто славянский?

— Извините, я не в курсе. Я просто помогаю.

Мама, пропустив вперед мужика и трех теток — они прибежали в последний момент, — встает в очередь в зону регистрации. Сзади пристраивается семья японцев. Ребенок сидит на чемоданах, погруженных в тележку.

— Ну, хорошо тебе слетать, — говорю я.

— И тебе тоже счастливо. Смотри, осторожно…

— Не волнуйся, не в первый раз.

Мама целует меня в щеку. Я иду к эскалатору.

Валя прохаживается по комнате.

— Ну, нормально у вас. Не буржуазно, по крайней мере. Не очень буржуазно, скажем так.

— Тесно только.

— Ну да, понимаю.

Я подрезаю ножом и срываю пластмассовую пробку с бутылки портвейна «Массандра», наливаю в стаканы. Мы выпиваем, не чокаясь. Я отламываю кусок лаваша, начинаю жевать.

— Фильм какой-нибудь будем смотреть? — спрашиваю я.

— В общем, можно. А что у тебя есть?

— Так, не слишком много. Есть «Криминальное чтиво». Пойдет?

— Ну давай.

Мы стоим у окна, обнявшись. По шоссе едут машины с включенными фарами. Светится заправка.

Я спрашиваю:

— Поедешь с нами в Питер?

— А когда?

— Восемнадцатого.

— И что там будет?

— Сейшн какой-то. У Курта друзья там живут. Он им позвонил, они говорят — приезжайте, зажжем. А подробностей — в каком клубе, кто будет играть — я не знаю.

— Вообще, съездить можно. Я Питер люблю. Только бабок нет ни фига.

— У меня есть, не проблема.

— Значит, еду, вопрос решен.

Над домами низко летит самолет, заходит на посадку в Домодедово. Хлопает чья-то балконная дверь. Мы начинаем целоваться.

Достаю из ящика стола презервативы «Contex». Я всегда покупаю одни и те же, в аптеке рядом с «Копейкой». Аптекарша каждый раз просит показать на витрине, хотя я говорю ей конкретно: «за тридцать пять — двадцать». По такой цене только одни.

Валя берет пачку, вертит в руке.

— Спрячь. Я ненавижу презервативы. Надеюсь, ты мне доверяешь?

— Доверяю, конечно. Я не про это… Ты пьешь таблетки?

— Нет, не пью. Поэтому осторожно.

— И тогда не пила?

— Когда?

— У тебя дома…

— А ты что, тогда кончил в меня?

— Не помню. Я был пьяный.

— Я тоже. Но это уже не важно. Все нормально.

Сквозь щель между шторами в комнату пробивается свет. Я смотрю на часы. «10–21». Валя спит. Я встаю, иду в туалет, шлепая босыми ногами по плиткам пола.

Поднимаю крышку. Струя льется в унитаз. Слева, почти у бачка, трещина. На белом фарфоре видны налипшие волосы и грязь. Я ненавижу мыть унитаз и никогда не мою. Этим всегда занимается мама — каждые выходные. А сейчас ее нет.

Валя уже не спит. Я залезаю под одеяло, ложусь на спину, смотрю в потолок.

— Ты Курта вообще давно знаешь? — спрашиваю я.

— Года два или три.

— А как вы с ним познакомились?

— Я точно не помню уже. Где-то в тусовке. Какие-то были знакомые… Нет, сейчас уже не могу точно вспомнить… На каком-то этапе он вроде бы проявлял интерес…

— Вы трахались?

— А почему тебе интересно?

— Так, любопытно.

— Не помню. Может и да, может, и нет. Помню, что тусовались с ним плотно… Но тебя разве это волнует?

— Да нет, не волнует. Просто спрашиваю. Что будем делать сегодня?

— Не знаю. Если честно, не хочу ничего. У меня по весне всегда такая апатия… Нет, сначала, когда только-только весна начинается, оно по-другому. На улице весна, и в душе весна. Но потом опять холодно, опять снег, и так до конца марта. Это ужасно меня раздражает — что весны нет и нет, и я погружаюсь в апатию… Не могу дождаться хорошей погоды.

Универсам «Перекресток». Очереди за призами от пива «Клинское» — «Дайте пробке шанс!». У меня — три крышки с силуэтом бутылки на обратной стороне. За каждую мне полагается бутылка пива. Передо мной — человек двадцать, у некоторых — по целому пакету пробок. От стола выдачи призов отходит чувак. Он тащит две коробки бокалов и два ящика пива. К нему подходит полная девушка, помогает.

Тинэйджер впереди меня говорит приятелю:

— Где, интересно, он взял столько пробок, а?

— Может, день рождения делал, да? Человек пятьдесят гостей. И специально — «Клинское», чтобы призы…

— Не, навряд ли. Он, наверно, где-то работает — может, в баре. Он или баба его. Или хотя бы в киоске — там же тоже много кто открывает на месте. Я раз брал пиво на остановке, и она мне бутылку открыла — а пробку себе. Я тогда говорю: иди-ка сюда…

Во всяких акциях вроде этой любила участвовать Настя. Она выиграла пару маек, бокал и что-то еще. Майки были размера XL, и она отдала их отцу. Она мечтала выиграть главный приз — машину или поездку за границу. Почти во всех акциях главным призом была машина или поездка за границу. То без чего жить, в общем, можно, но многим хочется получить на халяву.

Стеклянные двери разъезжаются. В «Перекресток» заходит Клык. Он сразу идет ко мне, на ходу кивая кому-то в очереди. Мы жмем руки.

— Что, готовишься угостить меня «Клинским»? — спрашивает Клык.

— Придется. Что делать, раз ты нарисовался?

— «Это вы нарисовались, а мы здесь были». Ладно, все это херня. Я и сам могу угостить, если что. Бабки есть. Просто халява есть халява. Как вообще дела?

— Нормально. Восемнадцатого едем в Питер — у нас там концерт.

— Концерт — это зы. Возьмешь с собой — по ходу, группа поддержки?

— Что значит — группа поддержки? За билет тебе заплатить?

— Обижаешь. За билет платить мне не надо — я и сам с усам. Просто давно уже в Питер хочу — выезд туда не скоро, а сам город люблю…

— Хочешь — поехали. Только не устраивай того, что было в «эрке», ладно?

— Ладно, окей. Решили. Там бы тоже все было нормально, если б не эти уроды. Они сами хотели трабла, ты понял?

— Мое дело сказать.

— Все, сказал. Ну что, скоро там твое пиво? Ладно, я подойду, подвалю только к одному кенту.

По соседней дорожке бассейна непрерывно плавает девушка в розовой шапке. С другой стороны от меня — старуха. Она не плавает, а просто ходит взад и вперед, держась за металлический поручень.