— Что ищешь?
Меня устало поправили:
— Не «что», а «кого».
С каждым словом всё интереснее и интереснее…
— И кого же?
Мэю почти удалось выразить возмущение с помощью фырканья:
— Ты должен знать.
— Пра-а-авда? Я должен подвесить тебя за уши и отшлёпать так, чтобы запомнилось на всю жизнь!
— Мне или тебе?
Теперь уже впору фыркать самому. Ну мерзавец… Разве можно на него сердиться? Можно. И нужно. Но сначала следует выспросить всё имеющее значение.
— Кого ты ищешь?
Он прикрыл глаза, словно собираясь с силами.
— Дядю.
Ах да, и как я мог забыть? Стир’риаги, заслуживший своим поступком звание преступника, бесследно исчез из пределов эльфийских ланов, не дождавшись заслуженной кары. Но я же просил не вмешивать в поиски обоих братьев… Просьбы пропали втуне? Странно. Подозрительно даже.
— Тебе позволили участвовать? И Кэл согласился?
— Не-а, — следует полулукавое-полустыдливое признание.
— Но как тогда…
Рука с пугающе чётко обрисованными венами приподнялась и кончиками пальцев указала куда-то в сторону головы, вернее, в сторону ёжика серебристых волос над ухом.
Кажется, понял. И гномы, и эльфы в отличие от людей, проживают довольно долгую жизнь, потому и тела представителей этих рас вступают в совершенно иные отношения со временем. В частности, волосы и тех и других растут соответственно числу, а не скорости течения прожитых лет, разве только листоухие частенько применяют магию, дабы обзавестись роскошной шевелюрой раньше предписанного природой срока, а горный народец презирает подобные вмешательства в собственные тела. Но факт остаётся фактом: для человека остриженные волосы — ерунда не значимее обломанного ногтя, а для упомянутых рас… Наказание.
Так-так-так. Значит ли увиденное мной…
Но пока я предполагал и располагал, Мэй добавил к наброску картинки штрих, перевернувший всё с ног на голову:
— Кэл и стриг.
В голосе эльфа прозвучала неподдельная обида: мол, старший брат — и опустился до такого непотребства, как лично наказать младшего. Зато я едва не расхохотался. Ай да Кэлаэ’хель!
Вот с кем мне было бы легко и приятно вместе заниматься решением задач любой сложности. Старший из братьев располагает не только опытом и знаниями, но и соображает, как имеющиеся сокровища использовать. Разумеется, оголённые для всеобщего обозрения уши для эльфа означают позор, тяжкий проступок, запятнанную честь, но… ещё и отлучение от клана. Временное или постоянное — неважно, в конце концов, решение о возвращении в лоно семьи всегда принимает тот, кто изгонял. Но занятность ситуации состоит в другом: пока Мэй считается изгоем, он вправе совершить любой поступок по отношению к точно такому же изгою. Например, к своему дядюшке. Вплоть до убийства, которое в силу обстоятельств не ляжет тяжёлым грузом на плечи самодеятельного палача.
Значит, Хиэмайэ был настойчив и убедителен, если Кэл счёл возможным исполнить древний обычай… Кстати, при случае мне стоит быть осторожнее: описанные тонкости эльфийских обрядов известны далеко не каждому из листоухих, и уж конечно молодые эльфы совсем не имеют представления о делах старины. Стало быть, Кэлаэ’хель приближён к верхам власти? Что ж, рад за парня, хорошо, когда способности оцениваются по достоинству, но ещё лучше, если это происходит вовремя, а не, скажем, посмертно…
— Подлец, да? — явно напрашиваясь на сочувствие, спросил Мэй.
— Несомненный.
— Тебе весело?
Я отвернулся, стараясь справиться с губами, самовольно расползающимися в улыбке.
— Весело?
Эльф дёрнулся, намереваясь приподняться, чтобы заглянуть мне в лицо. Пришлось возвращать беспокойного больного на место, чувствительно нажав ладонями на грудь.
— Лежи спокойно!
— Я что-то сказал… смешное?
— И поменьше говори, пожалуйста. Если не прекратишь болтать без умолку, порвёшь губы окончательно.
— Ну и пусть.
Продолжаем упрямиться? Правда, последние слова были произнесены уже тише и неразборчивее. Мэй внял моей просьбе и всё же озаботился собственной внешностью и здоровьем.
Впрочем, терпения хватило ненадолго:
— Ты злишься?
Это мягко сказано, злюсь. Я вне себя от раздражения! Только-только втёрся в доверие к противнику, выслужился и почти получил доступ к таинствам завоевания мира — и на тебе: беспечное явление старого знакомого чуть не стало началом конца. Так злюсь ли я?
— Ничуть.
Короткий вздох.
— Злишься.
Кладу в рот один из собранных и принесённых Мареком листьев корнежорки: жевать всегда полезнее, чем говорить, особенно если говорить не хочется.
— Я что-то сделал не так?
Кажется, достаточно разжевал… Шлёп. Хм, на ощупь приятно тёплая лепёшечка получилась. Приложим, придавим, подержим… Для верности считаю до трёх дюжин, только потом отвожу руку в сторону и проверяю прочность «заплатки». Держится, надо же…
— Я не должен был приходить?
Не стану отвечать, получу ещё горсть вопросов, последний из которых вполне может оказаться чем-то вроде: «Наверное, мне нужно поскорее удавиться?»
— Если честно, ты мог делать всё, что угодно, не в моём праве запрещать или приказывать. И да, тебе почти удалось испортить задуманное мной дело. Но, к счастью, только «почти». Зато едва не испортил своё собственное будущее… Какого фрэлла ты полез в Смещение?
Мэй, не замечая боли, удивлённо распахнул глаза:
— Какое смещение?
— Ловушка, сплетённая из Прядей Пространства и служащая этому дому оградой. Если не знаешь, как с ней справиться, нечего и соваться! Ведь в отличие от дяди ты наверняка не изучал строение Пластов?
Он не успел ответить, но мне ответ и не требовался. Ещё только проговаривая последние слова, я уже оторопело соображал, откуда в местной глуши могло взяться заклинание, доступное только посвящённым…
Беглый эльф! Племянничек точно выследил дядюшку? Получается, так. Во всяком случае, найденные и вполне ещё тёплые следы не могут не принадлежать Стир’риаги, ведь владение секретами Пространства я видел воочию только в его исполнении… Что ж, одной неизвестностью меньше. Но остались другие.
— Мне хотелось бы кое-что прояснить. Надеюсь, врать не станешь?
Молчание. Впрочем, вполне красноречивое.
— Это хорошо. Итак, ты ищешь дядю. Можно узнать зачем?
Я предполагал простой и понятный ответ: «ради отмщения», но Мэй меня удивил, пробормотав:
— Хочу спросить.
— О чём?
Лиловые глаза сузились до еле заметных щёлочек:
— Почему он… Почему сделал ту страшную вещь. Почему изменился с тех пор, как вернулся из Драконьего Дома, ведь раньше… Раньше он не был ТАКИМ.
Всё просто, малыш. Всё очень просто. Твой дядя получил в руки сокровище, о котором не мог и мечтать: запретные знания. Вернее, запрещённые к разглашению среди существ, не достигших должной степени развития. Строго говоря, и Стир’риаги мало подходил под указанное условие, но, поскольку являлся хранителем артефакта, пользовался благоволением чуть большим, нежели прочие соплеменники. К тому же, если Мантия — только тень моей матери, но не может и дня провести без того, чтобы чему-нибудь меня не научить… Элрит любила делиться знаниями. Скорее, любила их дарить. Делать подарки. Но уверен, все мысли эльфа занимали тогда не тайны мироздания, а самое обыкновенное чувство, так часто и незаметно возникающее у ученика к учителю. Влюблённость. И когда предмет приложения чувства исчез, остались одни лишь знания, неполные и незавершённые. Что мы делаем, если нам известно, КАК делать? Правильно, воплощаем знания в жизнь. Особенно если ничего другого больше уже не желаем…
Можно было бы объяснить. Но разве Мэй поверит моим словам? Ведь сказать правду невозможно, а тень лжи в некоторых вещах совершенно недопустима. Наверное, нужно и впрямь оставить ответы до задушевного разговора листоухих родственников и…
— Я знаю, это их вина.
— Прости, что?
— Драконы. Они во всём виноваты. Они чудовища.
