В "Волшебной горе" также используются лейтмотивы, особенно связанные с темами болезни и смерти, а также любовных влечений героя. Определенные лейтмотивы помогают внутренне отождествить детскую любовь Ганса к юноше Хиппе и его страсть к Клавдии Шоша (раскосые азиатские глаза, одалживание карандаша и. т. д.). Лейтмотивы играют существенную роль и у Пруста, и у других романистов XX в. как новый способ преодоления фрагментарности, хаотичности жизненного материала. Обращение к вагнеровским принципам знаменательно во всех отношениях. Выше уже упоминалась его особо изощренная техника лейтмотивов, ставших "сквозными темами" в сочетании с психологизмом и мифологической символикой. Существенно и то, что к использованию музыкальной техники сознательно стремились и Джойс и Т. Манн. В этом смысле характерна попытка Джойса в одной из глав "Улисса" (сцена пения в баре) имитировать словесными средствами музыкальную форму, а также и общее стремление этих авторов использовать в композиции романов технику контрапункта.
И Джойс и Т. Манн в известной мере разделяют культ музыки, восходящий к немецким романтикам и Шопенгауэру и поддержанный философией и поэзией конца века. Музыкальная структура представляет художественную структуру в наиболее "чистом" виде, поскольку музыкальное произведение дает возможности для интерпретации самого широкого и разнообразного материала, особенно психологического. Вопреки грандиозным утопическим планам Вагнера синтезировать литературу и музыку музыкальная структура неспецифична для литературы, особенно для романа. Музыкальными средствами нельзя полностью компенсировать потери в области внутренней организации материала в романе. Как это ни парадоксально (как и в случае с микропсихологией), подражание более свободным музыкальным принципам организации "содержания" открывает путь для использования символического языка мифа. Могут вызвать спор, но заслуживают внимания мысли К. Леви-Стросса, высказанные им в вводной главе к первому тому "Мифологичных", о близости структуры музыкальной и мифологической, о принципиальных различиях мифа и романа и о естественности анализа мифов средствами музыки у Вагнера.
И обращение к мифу действительно становится важнейшим дополнительным средством внутренней организации сюжета в "Улиссе" и в "Волшебной горе". Наглядно это проявляется в заглавии, но первоначально и заголовки всех эпизодов романа Джойса представляли собой реминисценции из гомеровской "Одиссеи":
"Телемак", "Нестор", "Протей", "Калипсо", "Лотофаги", "Симплегады", "Сирены", "Циклоп",. "Навзикая", "Быки Гелиоса", "Цирцея", "Эвмей", "Итака", "Пенелопа". Высказывания самого Джойса и явные намеки в тексте показывают, что Одиссей - это Блум, Пенелопа (а также и Калипсо) - его жена Молли, Телемак - Стивен Дедалус, Антиной - приятель Стивена, циничный студент-медик Маллиган, узурпировавший ключи от помещения в башне, снятого на деньги Стивена, и пустивший туда англичанина - и тем самым "завоевателя" - Гейнса. Уход Стивена из башни как бы соответствует уходу Телемака на поиски отца. Старая молочница-ирландка, несомненно персонифицирующая многострадальную родину Джойса и в этом смысле соотнесенная и с образом матери Стивена, сопоставляется одновременно с Афиной или даже с Ментором. Директор школы Дизи, поучающий Стивена, заменяет Нестора. Аналогичным образом Бойлен, любовник Молли, - это Эвримах, молоденькая девушка на пляже - : Навзикая, ирландский националист, оскорбляющий Блума и метафорически "ослепленный" солнцем, из-за чего он не может попасть в него коробкой печенья, - это циклоп Полифем (его одноглазость, возможно, означает односторонность взглядов шинфейнеров). Девушки, поющие в баре, - сирены; в соответствующем эпизоде есть упоминание о затыкании ушей - реминисценция известного места в "Одиссее". Содержательница публичного дома сопоставляется с Цирцеей, а бестиализация, "раскованность" героев в ее заведении - с колдовским превращением спутников Одиссея Цирцеей в свиней; свиньи неоднократно упоминаются в этом эпизоде. Издатель газеты сопоставляется с Эолом (пустая болтовня журналистов), посещение кладбища и похороны Дигнема - с нисхождением Одиссея в Гадес, внутренняя и внешняя угроза городской сутолоки - со сталкивающимися скалами, споры в библиотеке - коллизия между крайностями "метафизики" и "быта" - с проходом между Сциллой и Харибдой. Картины еды, жирной пищи корреспондируют с представлением, что город проглотил и переваривает Блума. Этот каннибалистический мотив объясняет, почему глава названа "Лестригоны".
Бросается в глаза, что все эти корреспонденции весьма условны и легко могут быть истолкованы как пародийная травестия гомеровского эпоса и мифа.
Действительно, как иначе может быть отождествлена суетливая беготня по городу скромного дельца и сборщика объявлений, которому жена наставляет рога, с фантастическим" морскими странствиями древнегреческого героя? Блум, скорее, может быть воспринят как своего рода антигерой. Так же пародийно звучит сближение развратной Молли с верной Пенелопой, Стивена, добровольно порвавшего с семьей, - с преданным роду Телемаком, содержательницы дома терпимости - с Цирцеей, трактирного оратора - с Полифемом, тупого резонера Дизи - с Нестором. Сама заведомая произвольность, искусственность гомеровских "корреспонденции" как бы подчеркивает пародийность. Этому служит и выпирание бытовых сцен из жизни современного города, подчеркнутая прозаичность и комическая сторона в мышлении самого Блума. Кроме того, мифологические реминисценции, гомеровские и иные, очень часто и чисто стилистически даны в пародийной "дискредитирующей" манере, с нарочитой грубостью и в сопоставлении с "грязными" деталями современного быта и физиологии.
Однако пародийный план совершенно не исчерпывает проблемы отношения "Улисса" к гомеровской "Одиссее". "Улисс" не сводится к пародии. Более того, ирония здесь - необходимая "цена" за обращение к эпосу и мифу. Джойс, так же как и писатели-реалисты, стремится создать эпос современной жизни, но акцент у него падает не на "современную" жизнь (это - лишь неизбежная конкретная форма жизни), а на выявление определенным образом понимаемых им общечеловеческих начал.
Одиссей - любимый герой Джойса - привлекает его своей Жизнестойкостью, изобретательностью и разносторонностью: он великий герой - воин, царь, отец, муж, победитель Трои и в то же время противник войны, пытавшийся избежать участия в ней. Джойс был склонен подчеркивать положительные черты Блума, что дает нам основание видеть в Блуме не только пародию на Одиссея, но, пусть "измельчавшего", но все же своего рода Одиссея XX в. Любопытно, что именно Одиссей был избран впоследствии греческим писателем Казандзакисом, возможно с оглядкой на Джойса, в качестве героя сначала философской драмы (1928), а затем грандиозной мифологизирующей модернистской поэмы (1938).
"Еврейство" Блума созвучно принятой Джойсом гипотезе В. Берара о семитической (финикийской) основе гомеровской "Одиссеи". Для Джойса существенна идея греко-семитического синтеза в генезисе европейской культуры, и еще больше - представление о Востоке как колыбели человечества. Но самое существенное основание для сближения Джойсом современных персонажей с гомеровскими - это то, что мифологические образы, согласно его концепции, в значительной мере порождены нашим воображением как рефлексы внутреннего мира и в этом смысле метафорически психологичны. Ярким проявлением этой концепции являются видения "Вальпургиевой ночи". Подобная материализация душевных импульсов, внутренних страхов и т. п. известна в литературе и до Джойса (например, разговор Ивана Карамазова с чертом у Достоевского и в какой-то мере даже ведьмы в шекспировском "Макбете"), но для Джойса она имеет принципиальное значение. Если в "странствиях" Блума в дублинской сутолоке может быть обнаружен более глубокий смысл - поиск своего места в жизни во враждебном мире и разрешение душевных и семейных конфликтов, то, по логике Джойса, и в морских странствиях Одиссея среди мифологических чудовищ, в его борьбе с женихами Пенелопы и т. д. можно усмотреть символику человеческой жизни и борьбы. И тогда, в свою очередь, выход Блума из дома от своей "Пенелопы" может быть описан в "гомеровских терминах", как начало странствования (пусть по городу и в поисках выхода из семейного кризиса), так же как и уход Стивена из башни, занятой Маллиганом и Гейнсом, - как бегство Телемака из Итаки, в которой хозяйничают "чужие" женихи Пенелопы. Помощь Блума Стивену, схваченному пьяными солдатами, это поддержка отцом - Одиссеем - сына - Телемака, а возвращение Блума к Молли вместе со Стивеном, как бы ставшим на мгновение его приемным сыном, "счастливый" финал современной "Одиссеи". При этом, конечно, не исчезает впечатление крайней приблизительности всех этих метафорических сближений.
