Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Варвара Карбовская

Система Борис Борисыча

В доме пятьдесят шесть квартир. И если Иван Иваныч из второго этажа не знает, как чувствует себя Петр Петрович из шестого и даже вообще не знает никакого Петра Петровича, то все жильцы во всех квартирах ежедневно осведомлены о состоянии здоровья Борис Борисыча. И не только о его здоровье, о нем знают всё: что фамилия его Знаменоско, но в молодости была другая, как будто даже не совсем благозвучная и уж во всяком случае идейно никуда не направленная и он ее своевременно переменил. Знают, что ему сорок семь лет; что рост у него 1 метр 88 сантиметров, а вес 96 килограммов; что одевается он, пожалуй, лучше всех в доме; что утрами он гуляет по набережной, днем сидит в ресторане, едет на футбол или на бега, а вечером смотрит телепередачу.

Если кто-нибудь спросит:

– Почему же такой крепкий мужчина в расцвете сил нигде не работает? – ему тотчас же объяснят, кое-кто с улыбкой, а некоторые вполне серьезно:

– Да ведь вот, говорят, что нервная система у него не в порядке. Что-то такое психическое.

Кроме нервной системы, у Борис Борисыча есть еще жена, сынишка, теща-старушка и домработница Настя. Но это уже второстепенные сведения.

Впрочем, Настя чаще других встречается с жильцами дома, поэтому разговоры о Борис Борисыче начинаются именно с нее.

– Вы слышали, Настасья сказала: «У нашего Борис Борисыча расстройство седалищно-нервной системы»…

– Настя говорила: «Нынче наш в полуморальном состоянии».

– Настя сегодня брала билеты в кино, рассказывала: «За билетами было такое давление, но наш приказал достать хоть умри!»

Однако о Борис Борисыче знают не только от Насти. Когда окна квартиры Знаменоско открыты, по всему двору, как из репродуктора, разносится мощный бас:

– Я никому не позволю играть на моих нервах! Я человек психически неуравновешенный – и за свои поступки не отвечаю!

И все знают, что Борис Борисыч психический и что с ним лучше не связываться. Однажды, явившись в домоуправление по поводу засорившейся канализации, – Знаменоско живет в отдельной квартире и ему нельзя ссылаться на злодеев-соседей, – он так трахнул кулаком по столу, что стол сначала вздрогнул, потом закачался на своих четырех ногах и рухнул, обливаясь лиловыми чернилами. И хотя лицо управляющей домом тоже все было забрызгано чернилами, а главное, был испорчен ее новый пуховый платок, она не послала дворника за милиционером и не составила акта. Все равно, какую кашу ни завари, никто ее расхлебывать не станет. Всем известно, что у Борис Борисыча расстроенная нервная система и он за свои поступки не отвечает.

О нервных заболеваниях Борис Борисыч может прочесть лекцию не хуже врача-невропатолога, легко и уверенно оперируя твердо заученными медицинскими терминами. Но, если задать ему самый простой вопрос: при каких именно тяжелых обстоятельствах он получил свой недуг, Борис Борисыч раздует ноздри, с шумом и свистом вберет в них воздух и молча посмотрит на вас таким глубоко-мрачным взглядом, что вам сразу же представятся страшные картины. Может быть, это танки, с ревом идущие в атаку, или самолет, пылающим факелом падающий прямо в смерть, или переправа, от которой навеки остались в памяти окровавленные льдины и черные полыньи… Все это, безусловно, могло бы отразиться на таких сверхчувствительных струнах, как человеческие нервы.

Но ничего такого в жизни Борис Борисыча не было. Был далекий тыл и ящик с макаронами. Но, на счастье Борис Борисыча (огромное большинство людей понимают слово «счастье» совсем в другом смысле), в тот момент, когда ящик упал ему на голову, на Борис Борисыче была надета необношенная, с иголочки, военная интендантская форма. Конечно, она не являлась панцырем, предохранившим его от ушиба. Но зато эта новенькая форма дала ему возможность тут же лечь в тыловой госпиталь.

Соседи Борис Борисыча по госпитальной койке, едва почувствовав улучшение, бежали из госпиталя снова в строй. А Борис Борисыч не бежал. Он лежал тихий и послушный и только иногда, глядя на врачей прозрачно-честными глазами, говорил жалобно:

– Выпишите меня! Иначе я все равно убегу, какая разница.

Но разница между словами и делами выявлялась сразу. Когда Борис Борисыча собирались выписывать, у него вдруг закатывались глаза под лоб, дрожали руки и ноги и пугающе дергалась левая щека. Никто не знал тайны Борис Борисыча: он умел дергать щекой с самого раннего детства, что составляло в свое время его мальчишескую гордость. Теперь к дерганью щеки он относился серьезно. Щека производила впечатление, она дрожала, как студень, мясистый нос рвался куда-то в сторону, как будто хотел покинуть насиженное место, а левый глаз глядел диковато и подмигивал. И Борис Борисыча снова тщательно и терпеливо лечили вплоть до 1945 года, а он артистически изображал томление духа и грустно умолял выписать его, иначе он все равно убежит…

Начиная примерно с 1946 года и по настоящее время Борис Борисыч ежегодно ездит в санатории. У себя дома он щекой не дергает, а потому, прибыв в санаторий, предается этому занятию с особенным увлечением.

Если ему не нравится санаторный суп с цветной капустой, он швыряет тарелку на пол. После этого его, как триумфатора, под руки уводят из столовой.

– Вы же видите, человек борется со своим недугом, но не так-то это легко, дорогие товарищи!

Если в санатории встречаются люди на протезах и если эти люди, отдыхая, много и с увлечением говорят о работе и собеседнику становится ясно, что без работы они просто изнывают, Борис Борисыч предпочитает не умножать собой число их собеседников. Он отходит в сторону и дергает щекой, так, чтоб издали было видно, какой у него убийственный тик. Если же все-таки разговор становится неизбежным, он говорит, мучительно заикаясь (в детстве он в совершенстве копировал своего дядю-заику):

– Б… б… батенька мой, т… т… тебе на п… п… протезе еще туда-сюда, а мне с моей нервной си… си… системой – амба и ка… ка… ка… каюк!

У себя дома он не заикается. Заикается его жена.

– Боря…

– Молчать!

– Бо…

– Заткнись, тебе говорят!

Она когда-то была веселой и жизнерадостной. Теперь она редко улыбается. Она делает вид, что ничего не знает о тике и забыла о макаронном ящике. Но такие вещи не забываются. Она не поддерживает версии о контузии, но и не опровергает ее. У нее сын, это значит – семья. Сын не знает о ящике, не знает и о том, как ловко, будто игральными картами, устраивал Борис Борисыч фокусы со своими документами: то он их терял, то восстанавливал в том самом виде, в каком, по его мнению, они выглядели наилучшим образом. Сыну неизвестно и то, как его папочка всю жизнь устраивается, изворачивается, кого-то немножко (не до уголовно-наказуемой степени) надувает, и что девиз у него – для себя, в себя, на себя и я превыше всех!

Жена Борис Борисыча узнала обо всем этом тоже не сразу. И хотя ей временами становится противно, и тошно, и завидно бывает смотреть на семьи, где мужья не изворачиваются, не обманывают и не карабкаются на пьедестал, она не уходит от Борис Борисыча. Потому что она не героиня из пьесы, а самая обыкновенная женщина из тех, что терпят, страдают и с надеждой смотрят фильмы, где плохие мужья становятся хорошими. Она больше всего на свете любит сына и хочет, чтоб он подольше ничего не знал о макаронном ящике.

Она работает. Это единственное право, которое она отстояла. Впрочем, это вполне соответствует желаниям Борис Борисыча, потому что свою пенсию он тратит исключительно на себя. Но зато, когда она возвращается с работы домой, она обязана ублажать Борис Борисыча, иначе будет скандал на весь дом. А ей невыносимо стыдно, когда Борис Борисыч скандалит.

Сын – троечник. Он предпочитает убегать из дома в кино или к приятелям. Дома – психика, попробуйте – поготовьте уроки! Престарелая теща утром и вечером ходит в церковь молиться о здравии раба божий болящего Бориса. Днем, когда болящий Борис гуляет или сидит в ресторане, старушка отдыхает дома, слушает рассказы Насти об очередном скандале и удивляется, что молитвы так долго не доходят до престола всевышнего.

1
{"b":"122366","o":1}