Муж больше не приходил ко мне по ночам. И не уходил от меня. Мы продолжали оставаться под одной крышей, чужие и посторонние люди, ненавидящие друг друга лютой ненавистью. И чем сильнее он меня ненавидел, тем быстрее я молодела. Иногда мне казалось, что далекий берег приближается ко мне, сверкая яркими огнями. Иногда между мной и берегом простилалась широкая пропасть. И не было сил, чтобы перешагнуть через нее. Она ширилась, росла, увеличивалась. Кожа на моем теле сворачивалась в жгуты и свитки, волосы редели, зубы темнели, покрываясь тиной времени, руки перевивались венами, как тонкими прутьями. Мне не хотелось встретить старость в ее угрюмом и безобразном виде. Я желала подойти к ней в достойном обличье, прямая, гордая. Для этого нужно было устремиться за правдой. Отыскать корни моральных увечий, докопаться до изъяна. И пусть для этого мне придется перекопать весь семейный огород. Мне хотелось провести профессиональное дознание. Я ощущала в себе задатки следователя. Наверное, моя запретная любовь имеет под собой корни, ведь она произрастала во мне. Я никогда не думала о запрещенной любви, будучи уверенной в любви к собственному мужу. Но в нашей семейной жизни с самого начала существовал какой-то изъян. Брак был построен на обмане. Только я ничего об этом не знала. Невидимая ложь разъедала нашу жизнь, проникая в души мелкими трещинками, превратившимися со временем в громадные разломы.

Наверное, когда-то давно я утратила источник жизненной энергии. Потеряла его по дороге. Нужно найти ключ, чтобы напиться свежей водой жизни. Я запаслась блокнотом и диктофоном. Мне понравилась новая роль. Никогда не смотрю модные сериалы. Жаль времени и нервов. В стране свирепствует эпидемия по просмотру сериалов, но я забраковала все мыслимые и немыслимые образы современных сыщиц и решилась на жесткий, но справедливый поступок. Нужно начать с самого начала, с моего рождения, чтобы не совершить ошибки. Я озадаченно потерла висок, мигрень разошлась не на шутку. Нужно начать расследование с дородового периода. Ведь я появилась не на пустом месте, не как придорожная трава. Мама когда-то была юной женщиной, у нее случались встречи и знакомства с мужчинами. И я приступила к расследованию.

Я пришла по старому адресу. Когда-то мы с мужем обменяли мамину комнату на отдельную квартиру. После обмена я не заходила домой, боялась, что мне станет больно, боялась воспоминаний, но вот наступил момент, и добровольного погружения в иное измерение потребовала сама жизнь. Не будет мне покоя, если я не узнаю правду. Пусть она окажется горькой и печальной, я выстою. Дурные воспоминания отомрут, во мне останется светлая память о маме, какой бы ни оказалась горькой правда.

Я нажала на стертую кнопку звонка, отметив про себя, что дверь осталась прежней, из детства. Те же заплатки и нашлепки на рваном дерматине, утратившем цвет и окраску, те же кривобокие таблички на стене с фамилиями жильцов и цифрами, обозначающими, кому и сколько раз положено звонить. Я утопила кнопку. За дверью стояла тишина. В квартире никого. Никто не спешил открывать дверь в прошлое. Слезы выползли из укромных местечек и нерешительно застыли на середине пути, где-то между щекой и подбородком, затем незаметно высохли. Я вытащила пудреницу из сумки и провела пуховкой по щекам. Заглянула в глаза, посмотрев на себя, будто на чужую и незнакомую женщину. Я стояла перед дверью детства и видела в зеркале взрослую даму с моложавым и приятным лицом, без единой морщинки в уголках глаз. В глубине души сверкала любовь. А в глазах не было места сожалениям и отчаянию. Мне захотелось вернуть прежнюю девочку, слабую и беспомощную, оставшуюся круглой сиротой. Я совсем не помнила себя прежнюю. Я не помнила, о чем думала тогда, на восходе жизни, о чем мечтала. У меня уже тогда была любовь. Я уверила себя в этом. Странно, но я стояла перед своим детством и совсем не знала себя. В тишине раздались шаги, шаркающие и скребущие. Кто-то поднимался по лестнице. Ступени, казавшиеся огромными и величественными в детстве, сегодня выглядели хрупкими и истончившимися.

– Варька, ты? – раздалось за спиной.

Скрипучий старческий голос. Узнала меня. Это она, моя любопытная соседка. Жива. Здорова. Ходит своими ногами. Без костылей обходится. Живет в прежней квартире. Еще не переселилась в другой мир.

– Я, – сказала я и обернулась.

Да, это была она, наша соседка, осевшая от времени, как старая телега. Масло жизни закончилось, а речное русло высохло. Источник энергии иссяк.

– Пришла домой, – сказала она.

Не спросила – удостоверила факт прибытия, будто печатью опечатала. И она совсем не устала, дышит нормально. Наверное, и пульс у нее в полном порядке. Только руки немного дрожат, видимо, устали нести в себе груз прожитых лет, нахватались всякой всячины.

– Пришла вот, – сказала я.

В сущности, я не знала, о чем с ней говорить, мой приход в прошлое потерял всякое значение. Смысла не было. Ничего здесь не найду, разве что одну старую печаль, так она и без того живет во мне.

– Проходи, не стой на пороге, – сказала она и открыла дверь длинным старинным ключом, похожим на амбарный. Когда-то я тоже открывала дверь таким же ключом. У нас с мамой был свой ключ. Один на двоих. Ключ жизни.

Я робко вошла в прежнюю жизнь, все те же запахи, тот же колорит, тот же самый длинный коридор, уходящий в бесконечность. Тогда мне казалось, что коридор уходит от меня в будущее, в космос. Оказалось, он никуда не делся, не убежал, остался прежним, безнадежно застряв во времени.

– Зачем пришла? – строго спросила она.

– Захотела повидать вас, – нерешительно произнесла я.

– Не ври, – прервала соседка, – ты не за этим пришла. Тебе глубоко начихать на меня. Ты всегда была равнодушной к людям. Хочешь про отца правду узнать?

– Да, а как вы догадались? – прошептала я, покрываясь испариной с головы до ног.

– Время пришло, видать, для правды, – сказала она и прошла в кухню.

Я прислонилась к притолоке. За двадцать лет никто не удосужился покрасить двери, побелить потолки. Все осталось прежним, только состарилось. Занавески на окнах выцвели, превратившись в тряпку. Потолок почернел от копоти. Немытые стекла совсем не пропускали солнце. Темно, как в подполе. Лишь кухонный пол ярко блестел, видимо, его по старинке натирали воском.

– Кто был мой отец? – произнесла я, боясь услышать правду.

Соседка завозилась у плиты, затем открыла самодельный ящик в окне. Она так и не приобрела холодильник, держит продукты прямо на солнце, в фанерном ящике, встроенном в окно еще до войны.

– Вы, наверное, ничего не знаете о нем? – спросила я.

Нужно купить ей холодильник, чтобы она перестала пользоваться этим грязным ящиком. Соседка застыла, как изваяние. Она будто оглохла. Будто уже переселилась на кладбище.

– Вы меня не слышите? Я хочу купить вам холодильник. Небольшой, – сказала я.

Мне не хотелось уходить отсюда с пустыми руками. Ничего нового не узнала. Здесь жизнь застыла, превратилась в осколок минерала. Я ничего не приобрела для души, нужно что-нибудь приобрести для старушки. Это-то я могу сделать. В память о маме.

– Не надо покупать холодильник. Не нужен он мне. Я к своему привыкла, – соседка кивнула на ящик.

Она закрыла ящик, глухо стукнув деревянной створкой.

– Твой отец, этот, как его – Дмитрий Владимирович, – она кивнула на соседнее окно, где до сих пор проживали мои свекор и свекровь.

Давно, в детстве, на том подоконнике часами просиживал Вовка, он уже тогда знал, что станет моим мужем. Я тупо уставилась на соседку, будто онемела. И, кажется, надолго, может быть, навсегда. Язык отнялся, слова застряли в горле. Кажется, старуха окончательно выжила из ума.

– Да ты не бойся, Вовка не твой брат. Там такая история вышла, ужасная совсем. Страшная история. Потом уже все переплелось. Твой Вовка им все карты перепутал.

Я тихо съезжала по притолоке, шершавая поверхность цеплялась за ткань, останавливая мое падение, но я почти лежала на полу. Старуха бросилась ко мне, но остановилась на полпути, или ее остановила какая-то страшная сила?