* * *
Захария чувствовал себя так отвратительно, будто убил нищего. Погруженный в свои мысли Грэм шел чуть впереди, Кара парила над их головами, освещая путь, а Захария пытался переключиться с неприятных мыслей, но ничего хорошего в голову не приходило. Однообразный пейзаж удручал. Еще не успел уйти с тусклого небосвода голубой Рим, как уже прорисовались розоватые очертания Бесса, – светила довольно быстро сменяли друг друга.
– Грэм, – подлетела к юноше Кара, – ты такой подавленный, у тебя плохое настроение?
– Нет, – пожал он плечами, – все в порядке, я от природы такой скучный и угрюмый.
– Не может быть, наверняка, тебя просто что-то гнетет.
Но, не взирая на все свои попытки, она так и не смогла вызвать Грэма на откровенный разговор. Захарию болтовня Кары немного начинала раздражать, он подумал, что вдвоем им было бы гораздо проще. Вдвоем они могли разговаривать, когда хотелось и молчать, когда в словах не было никакой необходимости. Втроем было сложнее, Захария больше уставал от того, что не знал порою, о чем говорить, а не от монотонного и, как он считал, бесцельного пути.
Наконец кусты с мясистыми листьями закончились, они перестали попадаться на глаза, и Захария немного воспрянул духом.
– Ты прав, – Грэм внезапно остановился, – наш поход не имеет смысла.
– Чего вдруг? – удивился Захария.
– Так мы можем блуждать до бесконечности, нам нужен проводник.
– Кто-то четвертый? – забеспокоилась Кара, ей не особенно хотелось расширять компанию.
– Нет, «проводник» это своеобразное состояние, когда происходит единение духа с окружающей нас средой, я прощупаю, просмотрю всё здесь в считанные минуты и смогу понять, есть хоть что-то отдаленно похожее на колокола или их звучание.
– А чего же ты раньше так не сделал? – удивилась Кара.
– Сам не знаю, я будто спал, ничего толком не соображал, просто шел, словно меня гнали. А сейчас я готов попробовать вступить в контакт с сумеречной Альхеной.
– Мы, пожалуй, отойдем подальше в сторонку.
Захария всерьез опасался, что во время контакта, в округе не останется ни одной живой души, будь то человек или огонь.
* * *
Вторую ночь Титрус не мог заснуть, ничего не помогало: ни застольные беседы с членами Сената, после коих он спокойно засыпал с ощущением полноценно прожитого дня, ни бокал вина, выпитый после горячей ванны, ни прогулка перед сном. Тревога за Грэма постепенно перерастала в навязчивое предчувствие какой-то всеобщей беды. В комнатах стало тесно и душно. Титрус накинул мантию, наспех застегнул крепления и вышел из покоев. Он не видел определенной цели пути, просто нечто вело его по прохладным коридорам с улетающими во тьму потолками, с редкими все еще горевшими светильниками, чьи нервные огненные отблески метались по каменным стенам. Проходя мимо покоев Апреля, Титрус решил завернуть к нему. Долго стучал, но ответа не получил. Решив, что Апрель куда-то вышел, он приоткрыл дверь – в покоях Сенаторов они не запирались, и вошел.
– Апрель! Ты не спишь?
Он спросил это на всякий случай, так как знал, что сон у первого Сенатора очень чуткий и он сразу бы проснулся, как только приоткрылась дверь. Удостоверившись, что его и вправду нет, Титрус решил подождать. Не зажигая светильников, он присел в кресло у окна и вытянул ноги. Тихо, тихо… будто за окнами ничего не бытовало, кроме бездонного ночного неба с безмолвными дорогами звезд.
* * *
Захария бежал, покуда не обнаружил глубокую яму с торчащими из стен черными корнями. Деревьев не было, а корни были. Он прыгнул в яму, следом полетела Кара.
– Давай! – что было сил, крикнул Захария и упал на дно.
Буквально в следующую минуту в воздухе возникло напряжение и стало расти с каждым мгновением. Упругие волны расходились как от эпицентра взрыва, сделалось трудно, почти невозможно дышать.
– Что он делает? – прошептала Кара, борясь с желанием подняться на поверхность и посмотреть на Грэма.
– Сжигает кислород… – перед глазами Захарии поплыли разноцветные круги.
– Зачем?
– Да просто так, – рассердился юноша, – зачем он нужен? Давай я тебе всё позже объясню, если не задохнусь, конечно!
* * *
Сидя в темноте и тишине, Титрус слушал прерывистое биение своего сердца – в последнее время оно что-то совсем разладилось: то гнало как безумное, то еле прослушивалось. Кроме этого рваного биения ничто не тревожило тишину. Внезапно раздался какой-то тихий щелчок, и в стене напротив стала приоткрываться дверь. Резанула полоска света. Показался высокий силуэт, в котором Титрус безошибочно признал Апреля – тот застегивал крепления мантии. Титрус почувствовал себя крайне неловко, будто тайком пробрался в чужую спальню. Ощутив присутствие постороннего, Апрель замер, вглядываясь в темноту.
– Кто здесь? Ты, Титрус?
– Да, – откашлялся он, – извини, что…
Апрель скрылся на мгновение за потайной дверью и вынес светильник. От него быстро зажег напольные подсвечники. Когда они стали вспыхивать и посветлело, никакого намека на дверь уже не было – только стена и зеркало не ней.
– Извини, что зашел к тебе в твое отсутствие, – Титрус неловко выбрался из кресла, – никак не могу уснуть, измучался совсем.
– Ничего страшного, – Апрель улыбнулся тонкой, ничего не значащей улыбкой. – Хочешь, вместе отужинаем?
Титрус не хотел, но согласился.
– Я сейчас позову кого-нибудь.
В дверях он остановился, обернулся и, глядя на Титруса глазами так похожими на подкрашенный лед, произнес:
– Я очень тебя прошу, не говори ни кому об этой двери. За нею нет ничего интересного, просто пара комнат, где я могу побыть один.
– Конечно, конечно, – поспешно закивал он, все еще чувствуя себя крайне неловко.
* * *
– Можно выходить!
– Наконец-то, – пробормотал Захария, поднимаясь со дна ямы.
Пламя Кары потускнело, взгляд ее сделался вялым, она едва двигалась.
– Если хочешь, садись мне на плечо.
Она благодарно кивнула.
– Не обожжешь?
– Нет, – ее голос был еле слышен.
Пламя Кары и впрямь не обжигало, Захария ощутил лишь тепло, как от разгоряченной человеческой ладони. Юноша побрел к Грэму, стараясь реже вдыхать и выдыхать. Пахло чем-то тоскливо-холодным, такой холодок обычно ощущаешь под сердцем в часы отчаяния. Захария знал, что это такое, это восстанавливалась структура воздуха, поврежденная Грэмом. Любой другой человек непременно погиб бы от малейшего изменения в окружающей среде, но только не Захария с Грэмом. Грэм устраивал и не такие вещи, тренируя в компаньоне неуязвимость, а в себе силу.
– Ну, что?
Серые глаза Грэма были все еще потемневшими до черноты, а лицо белым, с заострившимися чертами.
– Я слышал нечто странное, – медленно произнес Грэм, тело, голос, мысли еще плохо ему повиновались. – Похож ли звон колоколов на биение сердца?
– Не знаю, – честно признался Захария. – Может и похож.
– Видишь ли, здесь действительно есть что-то необычное, похожее на звук колоколов, как я его себе представляю, но поверх накладывается биение сердца – глухой такой, глубинный звук.
– Ты знаешь, где это находится? – Захария попробовал вдохнуть полной грудью, но закашлялся от остроты и сухости – воздух еще не пришел в себя.
– Да, но это не так уж и близко.
– Ничего, главное, узнали направление. Кара, ты как себя чувствуешь?
– Довольно хорошо, – вяло произнесла она.
Ее пламя все еще было тусклым, но уже пробивались яркие всполохи. Подобрав с земли сумку с провизией, Захария отбросил со лба упавшую черную прядь и пошел вслед за Грэмом.
* * *
Титрус ковырял маленькой деревянной лопаткой в густом мясном месиве, щедро приправленном ароматными травами.
– Апрель, скажи мне откровенно, был ли смысл отправлять Грэма в такой опасный поход? Не могут ли эти видения быть некой наследственной болезнью?