Сперва все шло не шатко, не валко. После обязательных приветствий и ритуальных танцев у мотоциклов — надо же посмотреть, кто на чем приехал, мы приступили к соревнованиям. Но что это были за соревнования… Одно мучение. Дело пошло веселее на дрег-рейсинге, после чего телевизионщики вдруг стали собираться. Я совсем загрустила, глядя на них, но Алексей их остановил:
— А вы куда, ребята, сейчас самое интересное будет!
И вдруг — пошло: кто попадет валенком в бутылку с пивом, кто первым откусит сосиску, кто быстрее выпьет бутылку пива, кто быстрее проедет по извилистой трассе с завязанными глазами и штурманом за спиной… Все вдруг как-то приободрились, затарахтели моторами и наконец-то развеселились. И пусть валенок летел порой совсем в другую сторону и пусть сосиску откусывали не пассажирки, а сами водители, потому что пассажирок у большинства мотоциклистов просто не было, и пускай жюри долго не могло решить, кому же из двух байкеров отдать ящик пива — тому, кто выпил бутылку быстрее, но много пролил, или тому, кто пил медленнее, зато выпил все, до донышка…
А после этого все почему-то решили вернуться к первоначальным конкурсам, и путь уже никто не стоял с секундомером в руках, все равно соревновались — кто гоняет быстрее, кто ездит медленнее, а кто ловчее юзит «змейкой». Я вымоталась так, как будто пятьсот километров проехала: мы носились по поляне, Радик, не переставая орал и командовал, Алексей поправлял колышки, я бегала с журналом и все время там что-то записывала — номера, фамилии, виды соревнований…
Самым значительным для всех был, конечно, конкурс самоделок. Хотя, выбирать было особо не из чего — золотистый «Урал» Сани, «Серый» Руслана, «Бэтээр» Виктора, мой Голубой Щенок и зеленое чудище ангарчанина Игоря — мотоцикл был оборудован масляным радиатором и еще какие-то примочки на нем были, но Игорь не мыл мотоцикл, по-видимому, со дня его приобретения, так что в счет не шел. Князев изображал из себя эксперта, надолго застывал возле каждого мотоцикла, оценивал его, долго колебался между «Серым» и «Бэтээром» и все же отдал предпочтение «Бэтээру».
А потом был заслуженный горячий обед из огромного общего котла, разговоры с журналистами, покатушки* по поляне и позирование перед объективами фото-и видеокамер…
Вручение призов вызвало не меньший интерес, чем сами соревнования — Князев чувствовал себя Дедом Морозом и раздавал наклейки, банданы, футболки, шлемы, и, главное — запчасти для «Урала» — поршневая в сборе, электроника… Мне достался хромированный обод с камерой на переднее колесо моего мотоцикла — свое я с двух сторон замяла, влетев в яму под Красноярском. Ну, а главный приз — коленвал и цилиндропоршневая группа достался Виктору Макарову, — и он сам, и его мотоцикл почему-то очень понравились Князеву. А потом все просто веселились, пили чай или пиво — на выбор, курили, болтали и гоняли без цели по траве. Солнце в этот день так и не выглянуло, но облака к вечеру поднялись повыше, и стало тепло. Князев попросил дать ему наши мотоциклы — покататься по траве. Ездил он вдалеке от нас, наверное, стеснялся, все время сосредоточенно смотрел перед собой и то и дело хмурился.
— Ну и как? — спросили мы после «теста».
— Лучше всего — «Соло» Алексея, — ответил он, — у вас, Алина, тоже ничего мотоцикл, но на первой ехать сложно, а у Виктора — тяжелый.
К вечеру народ так разошелся, что увести их с поляны мог только батальон ОМОНа.
Мы, измотанные, уехали домой, когда начало смеркаться — у костра сидели байкеры, неторопливо звенела гитара, над поляной сгущались сумерки, а магазин, где продавали пиво, был всего в километре отсюда…
Луковица (2002 год, 29 июня)
— Ты уже уходишь? — сонно спрашиваю я и вздрагиваю — сырость забирается под край спальника и холодной лапой гладит меня вдоль спины. — Еще так рано…
— Надо, — жестко говорит Алексей. — Вставай, поедим…
— Я не хочу…
— Надо! — снова твердит он, и я понимаю, что мне придется вставать, — я все равно не усну больше, если он уйдет.
А он уйдет…
— Ты не видела мои сапоги? — спрашивает Алексей и начинает рыться на моей стороне палатки в вещах.
— Не лезь, сейчас найду, — я сажусь и, не глядя, вытаскиваю его маленькие черные сапоги — они тридцать седьмого размера.
— А стельки не видела?
— Нет… Возьми мои из кроссовок.
— Не надо, так сойдет…
Я выглядываю из платки, смотрю на Алексея. За прошедшие дни он оброс мягкой светлой бородкой и похудел. Я натягиваю на себя военные штаны и понимаю, что сама похудела не меньше, — они сваливаются с меня. Я нашариваю в кармане палатки веревочку и протягиваю её в петли, все равно ремня нет, а так хоть держаться будут. Алексей раскочегаривает потухший костерок, сует с краю котелок с чаем.
Мы быстро запихиваем в рот холодные макароны. Сегодня это уже не макароны даже, а какая-то слипшаяся масса, попахивающая горелой резиной, но есть надо. Хотя бы это.
— Ладно, домовничай… — Алексей бросает мне эти теплые слова по привычке.
Домовничать здесь негде и не с чем. Он надевает поверх штанов и сапог химзащиту — она у него цельная, с калошами, и медленно, устало уходит. Я провожаю его до воды. Река грохочет, пенная вода уносится вниз — она несет с собой всякую мелочь, смытую с берегов — листья, мелкие ветки, над кипящей водой поднимается пар, из-за него все кажется нереальным — словно находишься на поверхности котла, в котором кто-то огромный готовит себе обед.
Я хватаю Алексея за рукав, потому что мне голову приходит отличная идея.
— Лёш… Послушай… Все голодные, всем жрать надо, а сил нет. Скажи Будаю, пригоните сюда одиночку — сгоняли бы на ней в Кумору, притащили бы продуктов!
Дорога, конечно, может быть плохой, но одиночку-то двое мужиков протащат! — я вдруг соображаю, что они могут решить, будто я спасаю свой мотоцикл, — и я добавляю:
— Ну, пусть не одиночку, пусть любой другой мотик, отцепим коляску, сгоняем в деревню, хоть хлеба купим!
Алексей глядит на меня с мукой. Он не привык, не может и не хочет ни с кем конфликтовать. Убеждать Будаева ему тоже не хочется. Но он вымученно кивает головой, соглашаясь.
— Ладно? — спрашиваю я.
— Хорошо, — говорит он, — так нужно было еще вчера сделать — тогда у нас уже сегодня был бы нормальный хавчик. Но ты же знаешь Будая…Я попробую.
Он уходит, а я остаюсь.
Я мою в реке котелок и миску с ложками. Руки стынут. Даже смыть мыло с рук и то — проблема: пальцы начинает крючить от холода. Я натираю посуду песком на берегу и споласкиваю её, а потом возвращаюсь и начинаю активно бездельничать: таскаю со склона хворост, не даю огню погаснуть, слежу за уровнем воды в Срамной, то и дело обхожу свои владения и прислушиваюсь, старясь различить за ревом реки какие-нибудь посторонние звуки. Например, рык медведя или шум двигателя. Но слышу только одно — странный, навязчивый звук, который пробивается сквозь шум реки, сквозь шелест дождя. Этот звук похож на нудное, заунывное дребезжание языческого камуса: а-ндынь, н-ндынь…н-ндынь-нь-нь…н-ндынь-нь-нь… — он то усиливается, то затихает, но не исчезает совершенно, он слышен везде — и на берегу реки, на склоне, возле кустов, за кустами, у костра. Я лезу в палатку и натягиваю на голову воротник куртки — не помогает, не помогает ничего.
Да что это за наваждение такое? Никуда от него не деться. Я выбираюсь из палатки, снова и снова обхожу бурхан, стараясь найти источник звука. Может быть, это шумит река? Я прислушиваюсь к шуму воды, но ничего похожего на этот сумасводящий звук не нахожу. Мне начинает казаться, что это все-таки вода, она попадает в забитую каменюками «бетономешалку», там шум воды резонирует, отражается от стенок — вот и получается тоскливое гудение. Я пытаюсь подойти по берегу поближе к «бетономешалке», но это не получается — здесь обрыв, и вода под обрывом глубокая, но и отсюда, с десяти метров, я слышу, что вроде бы никакого особого шума от «бетономешалки» не исходит — слышен только рокот реки.
Тогда что это? Что? Я не знаю, я смотрю кругом и понимаю — от звуков камуса никуда не деться, надо терпеть. Надо…
