Я думал, что справлюсь. Думал, что смогу держать дистанцию, что хватит воли — не смотреть на неё дольше положенного. Не задерживать взгляд на шее, когда она убирает волосы, не вдыхать её запах, когда проходит мимо.

Я был уверен, если не подпускать слишком близко — чувства сдохнут. Но они не сдохли. Они стали только сильнее.

София смеялась с моим сыном. Этот смех был чистым, тёплым, без фальши. И я чувствовал, как во мне что-то трескается — прямо под рёбрами, как будто кто-то неосторожно наступил на лёд, под которым пульсировало то, что я считал мёртвым.

Я не имел права на неё. Она была дочерью моей женщины. Почти. Почти дочерью. Почти женщиной. Почти запретной. Почти моей.