| | | |  |
 Flipsy
[/font][/font][color][size][font]
Под огнями Эйфелевой башни.[/font][/size][/color]
Ингредиенты коктейля «Галопом по Парижу»: Роман Полански, негостеприимная Франция, террористы-эмигранты, Харрисон Форд.
Респектабельный доктор медицины Ричард (нет, не Кимбл из «Беглеца») Уолкер приезжает в Париж вместе со своей женой на научную конференцию. Для этой далеко уже немолодой пары, оставивших маленьких спиногрызов дома, столица Франции когда-то подарила лучший медовый месяц, который они могли представить; теперь же они неторопливо едут по пути в гостиницу с налетом меланхолического дежа вю. И когда, наконец, они с воодушевлением и обоюдным супружеским бурчанием заселили номер, Ричард скороспешно пошел принять душ. А вышел холостяком. По крайней мере, на ближайшие дни.
С этого десятиминутного момента наступает представитель лучшего бытового детектива «в непонятках»: доктор Уолкер с многовариантным лицом Харрисона Форда (главной эмоцией все же останется эпическое удивление: рот чуть приоткрыт, брови очень высоко подняты) от легких прогулок до метрдотеля и обратно постепенно перекочует в удаленные ночные вылазки в сам город, попутно стреляя фразами «что за абздец здесь творится?» в разновидных представителей местного самоуправления от полиции до американского консульства. Жена само собой не появляется, мозговой паралич усугубляется отсутствием знания языка страны.
Таким образом, европеоидный в своей основе фильм первые три четверти работает на чистейшем топливе удачно воспроизведенного Полански действия нойза (не паники), не покидающего героя в привязке со зрителем ни на минуту и набирающего резонансную силу в дальнейшем. Для Ричарда это не просто другой мир — в злачных местах это его андерграунд, пласт под пластом, где проглядывают стержни дня, дневной, но лживой метаморфозы. Само более чем беспорядочное метание, где герой Форда успеет заработать шанс порядком испохабить репутацию своей персоны, упуская даже такие важные вещи, как отпечатки пальцев на месте убийства, метафорично сродно демофобии — боязни толпы, большого скопления людей. Все одновременно свои — людские существа — и все чужие, как если вы идете по улице в скоплении незнакомцев. В какой-то момент благодаря такому саспенсу кажется, что жены главного героя никогда не было, она плод его опьяненного воображения, былой образ, который некие демоны утащили глубоко под землю.
К оконечной четверти режиссеру все-таки спело придется распутывать собственный тупиковый узел, в который он сам себя и загнал: негаданно обретут телесный облик таинственные похитители, подтянутся спецслужбы и аппендикс бандитов. А уж из-за чего весь сыр-бор вообще служит «приветом» из Джеймса Бонда 60-ых. Узел размыкается, возвращение наступает — былая иррациональность преобразуется в абсурдную, но реальность. После прежнего напряжения шатнувшаяся мозаика домино всего-то из-за одной кости обычной околошпионской интриги окончательно теряет свою прелесть и рассыпается лишь на красивый узор. А возвращения нет — произведение художника завершено и восстановлению не подлежит.
Харрисон Форд у Полански в этом порочном детективе смотрится аккумулятивно, непринужденно под условия обстановки, жадно стреляет яростно заряженным взглядом и сидеть на месте с закрытыми на все глазами явно не намерен. Ну, или, в конце концов, это единственный фильм, где Харрисон проникновенно пляшет с французской шлюшкой эротический танец, по надобности нехотя вдыхает кокаин и получает по щам, в чем мама родила, прикрываясь одной лишь мохнатой мочалкой. А в конце так и хочется сказать переиначенными словами из «Китайского квартала» того же Полански: «Оставь, Ричард, это французский квартал» |
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Александр Гезалов
Автор книги «Соленое детство» и проектов реабилитации детдомовцев (Москва)
— Теперь уже и сирот защитить особо некому, раз их в отряды загоняют уполномоченные по правам ребенка, которые, вообще-то, должны заниматься другими вопросами. Поэтому не могу промолчать, как выпускник советского детдома и многодетный отец. «Юнармия» в детских домах — это явный перебор. Мы это проходили, когда в детские дома в СССР приезжали толпами комсомольцы и «бамовцы». Ничего толкового не вышло, ибо мы были не нужны им, а они нам. Однодневные люди, коих сейчас много, посещают детдома в виде добровольцев. Они не знают, что делать с травмированными детьми. А те, выходя, не знают, как жить.
Триста тысяч сирот не имеют собственного жилья, и об этом мало кто говорит, проще в форму их загнать.
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ
Очень сиротливый экстремизм. Власти Тувы считают противозаконным не саму очередь из детдомовцев на жилье, а их борьбу за то, что им положено
Сироты — все понимающие, но только строем ходить и умеют, с ними проще, и вон их сколько — целые тыщи. И бесправные они, Конституция РФ и Конвенция о правах ребенка ООН не про них. Им что дадут, то они съедят и наденут, они же казенные. Странно: казалось бы, Кузнецова должна заниматься правами детей, а она, наоборот, их ущемляет, причем очень странным способом — через своих же подчиненных защитников детей в регионах. А многие из них не согласны с ней.
Я против такого навязывания сиротам людей в военной форме. Я служил на атомной подводной лодке и не очень понимаю, зачем это было надо мне. И зачем нынешним сиротам, мне тоже непонятно. Гнать их в ура-патриотизм с их травмами просто неэтично. С ними надо работать «армии» психологов и иных специалистов. Но раз они вне семьи, значит, с ними можно делать что угодно. Тем более директора детдомов отдадут под козырек, они же тоже в рамках соподчиненности. Весьма странная отчетность, как будто считают скот — прибыль и убыль. Но они же дети, раненые дети. Они же защищены вроде государством и законами, а вроде и нет… Значит, им нужно выдать военную форму, пусть себя сами защищают. Так проще всем.
Николай Щербаков
Психолог фонда «Счастливые дети» и кризисного центра «Верба», преподаватель Сибирского федуниверситета
— Затея непрофессиональная и аморальная. Наставничество — регулярный человеческий контакт, основанный на доверии конкретного ребенка конкретному взрослому. Именно этого не хватает детям для маломальской социализации, тогда как бессмысленными коллективными делами они более чем сыты. И, главное, чему их хотят наставлять? На миллионный Красноярск есть лишь одна бесплатная мастерская, где подростки со всего города осваивают столярные и слесарные навыки (спасибо НКО «Твори-гора»). Нет госбюджета на тьюторов для особых детей в школах и садиках. Закрыли вечерние школы, где выпускники детдомов могли закончить 9 классов после «коррекционки». Про жилье для сирот помолчу. Зато на разную военщину деньги у государства есть всегда.
Теги:
россия, м
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Алексей Мизгирев: «Страна вырежет себя сама»
режиссер
В прогностическом «Конвое» Алексея Мизгирева была показана страна, попавшая в замкнутый круг насилия. И вот спустя пять лет прогноз сбывается: побои — не насилие, а средство коммуникации; православные боевики и благочинные радетели за нравственность, полицейские и уголовники, трезвые и пьяные соревнуются друг с другом в лютости.
Все мы живем очень близко от насилия. Началось это не вчера и даже не в прошлом веке. И власть, и само общество приспособились, привыкли жить с открытыми дверьми, через которые эта жестокость проходит. Эти двери то открывали, то прикрывали. Сейчас — последовательно открывают. Словно какой-то невидимый голос прошептал: «Можно». И вся пена в социуме, в человеке пошла наверх. Думаю, что нынешние вопиющие случаи в Сургуте, в Парке Горького, в Черниговском СИЗО — даже не вершина айсберга, маленький осколок вершины. Об этом общество узнает благодаря журналистам, эти случаи попадают в фокус внимания. И, возможно, какие-то из них заслужат следствия. А то, что происходит в теле страны, в больших городах, деревнях и поселках похоже на массовый психоз. Культ насилия процветает, и не только мальчики, взрослые дяди, дружными рядами идут в секции единоборств. Закон больше не защищает. Люди боятся и остро понимают, что защищать себя нужно своими кулаками.
Меня не пугает насилие. Куда страшнее жестокость. Это не одно и то же. Жестокость — это неуважение к человеку. Порвать, затоптать, додавить, добить. Посмотрите, как люди двигаются по улице. Человек идет через тебя, через тебя автомобили едут. Тебя не замечают. Поэтому бесконечное число микроконфликтов. На них уже не обращают внимания. Но когда сильный встречает слабого, стычка может закончиться смертью. Об этом я три года назад снял «Конвой». О том, что личность человека уничтожают в особо жестокой форме, не имея на то причин, мотивировок. У меня уже тогда было ощущение, что этот девятый вал агрессии приближается. И вот мы в нем барахтаемся.
Не хочется заболтать эту проблему. Ситуация опасная и касается каждого: от богатыря Емельяненко до случайных прохожих или гастарбайтера, на которого москвич разозлился и откусил ему ухо. Есть только я и мои цели, и никого вокруг. Тотальное презрение. Еще недавно друг другу не доверяли, сегодня — презирают. Ударил пьяный журналиста в прямом эфире, и как радостно, ликующе это распространялось в интернете. Даже в рекламе использовали. Это всех позабавило.
Долгое время было ощущение двойного мира: там «где-то далеко» воюют, горят, взрываются, бьют, сажают невинных… Мы здесь в своем безопасном пространстве. Бывший мэр Лужков сказал: «Кольцо безопасности сжимается». Похоже, никакого кольца и нет. Мир становится однородным, серым, всюду приходит сила. Когда начались «болотные хождения», крепкий парень с «Уралвагонзавода» попросил разрешения, мол, если что — приедем, с этими с ленточками разберемся. А что имел в виду этот человек? Что приедут парни с кусками арматуры и этим слюнтяям раскроят головы. Но ведь никто его не одернул. И вот это уже не только на Урале. Уже в столице.
В конфликте с трагической развязкой в Парке Горького участвовали не бомжи, не дикари, слезшие с дерева. Пишут, что артисты. Я, правда, таких артистов не знаю, но очевидно, что не асоциальные психопаты. Да и сам парк недавно стал действительно «парком культуры» с дружественной средой. Там цвели все цветы. Но в стране все поменялось: воюем с толерастами, либерастами, пиндосами. В скандинавских странах сажают родителей, оставивших дома ребенка без присмотра. У нас призывают к физическим наказаниям детей, и каждый третий соотечественник одобряет подобный «метод воспитания».
И все эти прекраснодушные споры, кто мы: Азия или Европа? Словно все забывают, что Петр окно-то в Европу рубил. Не в Азию. Туда хотел, в страны, где жизнь человека, его уникальная личность представляет собой ценность. Сейчас сквозь отношения, сквозь поступки власти, акценты и интонации идет очевидная установка: «Можно». Особенно тех, кто про Европу базарит. Можно и нужно.
Уже очевидно: общество нездорово. Болеет плотно. Но я не заметил, что в образовательных и культурных министерствах, в телевизоре кто-то всерьез озаботился взаимодействием с тонким душевным миром людей, с оздоровлением морального климата. Все наоборот. Рубим дверь в противоположную от мировой цивилизации сторону. Во тьму. И постепенно это всеобщее «Можно!» из подсознания вырывается наружу, превращаясь в «Нужно!» Остановить это движение в темноту пока некому.
Что делать людям, понимающим, что закон не защитит, никто не защитит? Вновь начались разговоры о легализации оружия. Будем держать дома обрезки арматуры, биты, оружие? Если этот поток нагнетания ненависти не остановить, то зальется все кровью. Колесо начинает крутиться. Страна вырежет сама себя.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
"А судьи кто? - За древностию лет К свободной жизни их вражда непримирима, Сужденья черпают из забытых газет Времен Очаковских и покоренья Крыма..."
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
- У меня для тебя 2 новости. Плохая и хорошая.
-Давай плохую.
_ Нам придётся есть дерьмо.
Давай хорошую.
-Я знаю, где его много.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Каждый день мы совершаем действия, непредсказуемые последствия которых могут иметь (и имеют) глобальный масштаб. С 1970 года количество людей на этой планете удвоилось; естественный мир, до недавнего времени окружавший человечество, становится редкостью. Нам не удается избавляться от вещей, которые кажутся нам неправильными. Как обществу, нам даже не удается избавиться от таких явно лишних вещей, как героин и водородная бомба. Как культура, мы любим играть с огнём, просто потому, что нам это нравится; а если на чем-нибудь можно будет делать деньги, то нас уже ничто не удержит. Ожившие трупы а-ля Мэри Шелли не пугают нас; нечто подобное происходит каждый день в отделениях интенсивной терапии. Сама человеческая мысль, заключенная в программном обеспечении, становится тиражируемым товаром. Даже содержимое человеческого мозга не является чем-то священным; напротив, человеческий мозг является предметом многочисленных научных разработок. На духовный аспект уже никто не обращает внимания. При таких обстоятельствах, мысль о том, что Природа Человека должна доминировать над Великой Машиной, просто глупа. Это может показаться странным для непосвященных. Возьмем для примера лабораторную крысу, в чей мозг вживлены электроды. Как вы посмотрите на то, если она начнет страстно проповедовать то, что в конце концов Природа Грызунов восторжествует? Почти все, что мы делаем с крысами, можно проделать и с человеком. А с крысами мы можем сделать многое. Об этом нелегко думать, но это правда. Она не исчезнет, если мы закроем глаза. Это и есть киберпанк.
Брюс Стерлинг, эссе «Киберпанк в девяностых».
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Персонажами классического киберпанка были отчуждённые, нелюдимые одиночки, живущие на задворках общества, как правило, в дистопическомбудущем, где повседневная жизнь подвергается ошеломительному влиянию стремительных технологических перемен, всеобъемлющей компьютеризованной инфосферы и распространяющейся модификации человеческого тела.
Classic cyberpunk characters were marginalized, alienated loners who lived on the edge of society in generally dystopic futures where daily life was impacted by rapid technological change, an ubiquitous datasphere of computerized information, and invasive modification of the human body.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Ученые досуги Наф-Нафа (fb2)
 - Ученые досуги Наф-Нафа 1809K, 524с. (скачать fb2) - Михаил Владимирович Хлюстов
Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)
Настройки текста:
Цвет фона черный светло-черный бежевый бежевый 2 персиковый зеленый серо-зеленый желтый синий серый красный белый Цвет шрифта белый зеленый желтый синий темно-синий серый светло-серый тёмно-серый красный Размер шрифта 14px 16px 18px 20px 22px 24px Насыщенность шрифта жирный Ширина текста 400px 500px 600px 700px 800px 900px 1000px Показывать меню Убрать меню
Михаил Хлюстов УЧЕНЫЕ ДОСУГИ НАФ-НАФА (популярная антропология, написанная свиньей)
ПРЕДИСЛОВИЕ
Эти записи попали в руки автора волей случая. Пачка разрозненных бумаг оказалась частью архива ученого поросенка, сиречь протоколами бесед с братьями и иными лицами. Наф-Наф попытался встать на чужую точку зрения, говоря от имени собеседников влезает в их шкуру. Местами замысел ему удался. Несмотря на огромную степень неопределенности, можно обнаружить в тексте своеобразный диалог.
По всей видимости, Наф-Наф готовил рукописи к публикации, и по этой причине повел в окончательном варианте повествование от лица человека, за которого поросенок так старательно пытался сойти всю жизнь. Слишком все усложнив запутав, свин так и не смог составить целостной картины. Вышло разрозненно, то в лес, то по дрова.
Тем не менее, в записках Наф-Нафа можно проследить попытку научного обобщения, отдельные мысли кажутся автору занятными, поэтому спешу поделиться открытием с публикой.
Спешу не торопясь, тороплюсь не спеша, зная тот еще поросячий ученый нрав, следствием которого у автора в руках может оказаться содержимое мусорной корзины. Хотя, ходят слухи, что для хранения рукописей Наф-Наф ничем иным кроме мусорных корзин не пользовался.
Есть версия, что Наф-Наф сознательно все запутал, заплел, спрятав где-то ключевые главы, вымарав главные положения… Так сказать, подложил свинью. Очень на него похоже. Чего еще ждать от существ его вида?
Рукопись без заглавия.
ЧАСТЬ I. ГОРОД
Сколько ни думаешь о Городе, неизменно в представлении о нем возникает некая тайна, «мистика города». Разгадка этой тайны есть и познание Полиса. В самом деле, чем отличается он от любого другого поселения? От вигвама, от деревни? Только ли тем, что селяне идут из деревни в поле работать, а в город приезжают отовсюду? Город — это вещь в себе, кристалл в растворе страны, где его внутренние точки фокуса, переливы света служат ему одному, а отблески граней, маня и зазывая, разлетаются на весь свет. Где же эти фокусы, где «глаз алмаза», через которые можно обозреть сразу всю вселенную города.
Структуры
Город невероятно формален, привязан к рельефу, к своим «семи холмам». В то же время он сам рельеф, совокупность строений, дорог, мостов, каналов, площадей, остальное смотри в картографической легенде. Город любят сравнивать со слоеным пирогом. Конечно, город немыслим без подземных коммуникаций, подвалов, чердаков и башен. Наличествуют и пригорелое человеческое «дно» города, кишащие подонками, и обывательская начинка, и жесткие корки администрации, и воздушные кремы городской интеллигенции с изюминками высокодуховных чудаков. Omnis comparatio claudicat[1]. Кулинарная метафора привносит мотив «града обреченного» на поедание или протухание в лучшем случае. К сравнению с пирогом можно добавить «запахи», мистику «черных зеркал» — подземный, адский двойник пороков, и зеркал хрустальных — Небесный Град, и кипение вихревых энергетических потоков людского муравейника.
Как ни странно мистический подход убивает мистику города, не столько «магию» — культурный миф, сколь саму жизнь с ее неуловимым мистицизмом. Только развалины кичатся своими градами китежами, воздушными замками, приведениями. У них все в прошлом, остались только призраки минувшего, скелеты в шкафах. Etiam periere ruinae[2].
Настоящий Город наделен живой плотью и кровью. Разумеется, следующая аналогия будет органистической. К скелету присовокупляется сердце, легкие, мышцы, покровные ткани и, конечно, мозг. В таком случае понять город так же просто и столь же сложно, как одного человека. Легко впадаешь в иллюзию общения с «головой» заходя в городскую мэрию. Никто не спрашивает при знакомстве с человеком историю его болезни или кардиограмму. В лучшем случае поинтересуются прошлыми заслугами. Точно так же в мэрии подадут парадную историю города.
При формальном взгляде (особенно на города американские — клеточная структура, словно клетки в тетради по математике) городские структуры более похожи на тартановый узор шотландской юбки. Квадраты кварталов пронизаны множеством разноцветных нитей, и каждый цвет легко различим: телефонная сеть, канализация, водопровод, электричество, газ, транспортные артерии. Внешне хаотично перемешанные, они создают индивидуальный и гармоничный узор. Иноземец видит в тартане только красоту сочетания цветов и размеров клеток, хайлендер читает его, как книгу, где каждый элемент: толщина и цвет нити, расстояние между ними, их количество, цвет фона, многие другие нюансы указывают на область сюзерена, клан, ветвь рода, иные, чисто шотландские тонкости положения обладателя тартанового килта. Похожим образом каждый человек в структуре города зрит свою «нить»: водитель видит магистрали, путепроводы, повороты, перекрестки, светофоры; сантехник — водопроводные и канализационные стоки-истоки, люки, задвижки, сгоны, колена, зачеканенные муфты; электрик — сети разводок, фаз, распределительных щитов, кабелей, проводов, шлейфов, шин; и так далее. На карте все действительно выглядит, как переплетение расчленяющих и вновь сшивающих ткань города нитей. Нити связующие плоть, они же вены-артерии снабжающие всем и отводящие все лишнее.
Плоскость покрывается островами: любой полицейский участок становится островком безопасности, равно как и любой сколько-нибудь захудалый кабак атоллом повышенного риска. Сыпь булочных и парикмахерских, лишаи зеленых насаждений, прыщи административных зданий. От островков распространяются поля как создающие реальные формы, вроде кампусов или чайна-таунов, так и зоны умозрительные но от этого не перестающими быть столь же реальными в сознании людей. Вспомнить хотя бы столь любимое средневековьем деление города на приходы, ставшие во главу угла храмы как центры духовного общения людей с богом и мирского между прихожанами. В век всеобщего утилитаризма церкви легко можно отнести к точкам сферы услуг (специфика не меняет значения) существующие не сами по себе, а тяготеющие к «бойким местам» подчиняясь градостроительным и иным планам и выгоде — порядкам весьма схематичным.
Логические структуры города вступают в противоречие друг с другом, даже если город стоит на совершенно ровном месте (что само по себе нонсенс). Города не возникают просто так, с бухты-барахты. Обычно это реки, удобные для защиты холмы и защищенные от ветров впадины, перекрестки торных дорог: удобный путь, вернее, конец пути. Приютившись на них бедным пасынком, город начинает свое собственное развитие, подчиняясь собственным законам. Холмы со временем осядут или будут срыты, овраги засыпаны, леса сведены. Малые реки заключат в наручники труб, превратят в улицы. Большие водоемы перехватят мостами, загонят в правильные русла гранитных и бетонных набережных, разветвят по мере эстетической и практической надобности каналами. Город позволит существовать остаткам ранее дикого пейзажа лишь в той мере, в какой ему будут необходимы, или насколько у него хватит сил их обуздать. Все предстоит заменить искусственными объектами: парками, прудами, туннелями, улицами. Город станет символом тех умозрительных построений разума человеческого, кой мнит, по скудости своей, необходимую и идеальную среду обитания.
Город сам запутывается в собственной логике. Город — капля упавших на карту чернил, расползающаяся из точки в пятно. Распространяющаяся из цента вширь во все стороны волнами. Застывшие в архитектуре, в культурных слоях волны времени, годичные кольца на срезе дерева, начиная с хилого ростка, продолжаясь корой крепостных стен, кольцами бульваров, обводных магистралей. «Голова» города распространяет поля флюидов, разбегающихся в пространство, несущих свежесть новых наростов.
Но что распирает город? Наполняющая его людская масса. Она переполняет крепкие сосуды кварталов перенаселенностью, разрывает их, выплескиваясь наружу. Определяет коэффициенты сжатия, силу взрывных волн, расползания, разрастания города. Коэффициент плотности людской массы множится на коэффициент ее деловой, производственной и невесть еще какой, активности, что заставляет то тянуться вверх дома, то углубляться в землю, то бежать окраинами пригородов. Скорости вздыбливания и разбегания — скорости исторической жизни города. Словно чертово колесо, раскрутившийся город выбрасывает жителей центробежной силой от центра к окраинам.
На языке психологов от демографии эмоциональной антитезой вынужденного бегства из центра называется «центростремительный восторг» — подсознательного ощущения умножения городских чудес при движении человека (особенно приезжего, особенно провинциала) к центру города. В таком случае должна существовать и «центробежная печаль», грусть исчезновения чудес. Изгнание из рая сопутствующее уходу из центра в спальные районы, где пульс города замирает, а прелести природы грубо лишены невинности и свежести. Теплоте уюта Центра следует душевный холод окраин.
Кругам города противоречат магистрали стремящиеся стать бесконечными, прямыми и ровными в оба своих неуемных конца по правилам геометрии столь замечательно связывающая две точки. Люди хотят передвигаться быстро и экономно. Разбегание города заставляет разбегаться и магистрали, множа и сочленяя их под всевозможными углами и образуя кресты, звезды, пауки развилок. Магистрали начинают прорастать в тело города подобно корневищам, добираясь мелкими отростками тупиков до всякого места. Теоретически пути склонны к формированию треугольных структур, с множеством усеченных секторов, сегментов. Треугольник спорит с окружностью, квадрат — с треугольниками. Города то щетинятся острыми углами, то вдруг выкидывают щупальца новых кварталов вдоль своих прямых. Транспортные артерии, предназначенные разряжать напряжение городской суеты и скученности, связывать разбросанные члены города, ускорять городской гомеостаз, обращаются в самодовлеющих монстров опутывающими и связывающими транспортными узлами, организуя (тем самым лишая свободы) транспортные потоки. Город делается заложником собственного внутреннего движения, прорубленных проспектов. Под их диктат подгоняют строения иначе град обречен завязнуть в болоте узких улочек, на которых не разминуться двум ослам.
Два измерения города: статика и динамика. Динамика — всевозможные магистрали, в своей сути предполагающие движение. Статика — жилища, стабильные, «приземленные» изначально даже если стоят на воде. Что есть город? Клубок улиц, вдоль которых выстроились дома? Или кварталы вынужденно разделяющих себя пространством и образующим проходы разнообразных форм?
Жилище (как правило прямоугольное) привносит свой порядок. Приставляемые один к одному дома неизменно компонуют и воспроизводят свое подобие, заставляя улицы быть строго параллельными и перпендикулярными, а площади и скверы квадратными, как бы уступая этим необходимым архитектурным излишествам территории не построенных домов и кварталов. Не редок продукт расчетливого но недалекого ума — тип города где стремление к квадратному порядку превращает его в подобие обувного склада изготовившегося к ревизии. Передвижение по нему превращается или в тоскливо прямолинейное или раздражающе изломанное, лишенное милых сердцу плавных и непредсказуемых поворотов, неожиданности и запутанности переплетения хоть «неправильных» зато уютных улочек.
Организованный хаос городского пространства просто необходим горожанину, поскольку необходим человеку не сам по себе но как имитация «хаоса природного» перемежующего зрительные, звуковые и запаховые впечатления, чередующего места буйства растительности, нагромождений различных природных неровностей с уголками уединения и покоя.
Искусственная среда… Что может быть страннее и естественнее для человека? Пожалуй, только феномен смерти. Начав с шалаша или навеса (т. е. с гнезда) человек постоянно укреплял его стены, крышу, фундамент. Укрепив расширял. Пока, наконец, не пришел к совмещению жилища с иной его ипостасью — норой, до этого уже успевшей побывать пещерой, землянкой и погребом. Дом современный это одновременно очень крепкий, большой шалаш, и источенная множеством пещер до тонких каменных перемычек гора, или, если хотите, сильно раздутое и перегороженное частными сотами дупло. Одновременно городской дом не только не похож на всех своих предшественников, но и самоуверенной наглостью своей искусственности насмехается над своими убогими прародителями. Дом — жилище человека! Пещеры, норы, гнезда, дупла — обиталища животных.
Дома создают свою собственную структуру, задают ритмы. Сами выстраивают гармонию строения давно понятую людьми. Размеры, периодичность зданий на улице, окон в доме, арок, колон задают застывшие ритмы архитектуры множащиеся в «золотых египетских треугольниках» соотношений ширины улиц и высоты построек. Лепные украшения и архитектурные излишества городского многообразия импровизируют на темы или аранжируют главную градостроительную мелодию плохо ли, хорошо ли выражающую городские традиции. Те самые исторические ритмы. «Музыка, застывшая в камне». Но она, увы, не звучит, если говорить о звуках. Городские шумы — совсем иная музыка.
Город подчиняется диктату жилища будь то жилище человека, бога, закона и порядка, товаров, денег, оружия, смерти, покойников, заточения и прочих совершенно необходимых услуг, работы, отдыха, книг и знаний, зрелищ и развлечений, игр и порока, радостей и печалей. Всех мыслимых и немыслимых человеческих функций. Всех проявлений жизни.
Дом — упаковка, хранилище жизни, но не сама жизнь. Сколько бы ни пытались постичь город как структуру, сколько бы ни вглядывались в карту, ни бродили по улочкам и гоняли на машинах из конца в конец вдоль и поперек, сколь долго ни пялились на здания (особенно на туристские достопримечательности), все равно не постичь магию Города формальным путем. Для магии необходимы живые объекты — реальные люди.
Хаосы
Любой план таит в себе фикцию: измысленную, просчитанную исходя из ограниченных знаний схему. Жизнь подправляет просчеты схемы на каждом шагу то «хаотической застройкой», то коммунальными квартирами, нагромождениями веревок стираного белья, неожиданными свалками мусора, а то и вовсе трущобами.
Хаос приносит ночь полной неупорядоченностью горящих окон, буйством сияющих реклам, суетой ночных улиц с музыкой ночных заведение, с пением, смехом и потасовками. В городской ночи чувствуется необузданный дух свободы, вступающий в противоборство с полицейскими шпалерами уличных фонарей.
Хаос приносит утро броуновскими толпами спешащих по своим делам людей, снующими по всем направлениям автомобилям, хотя и образующих ведомые улицами потоки, но постоянно останавливающихся по своей нужде, загромождающих стоянки и тротуары, создающих пробки, заторы, аварийные ситуации. Мчащийся автомобиль может стать Роком, гласом судьбы для зазевавшегося пешехода или железного собрата.
Одна авария, даже просто поломка автомобиля, может вызвать многокилометровую пробку, что периодически образуется то здесь, то там повсеместно, и созданные чтобы мчаться со скоростью сто миль в час автомобили вынуждены тащиться во сто крат медленней или и вовсе замереть на часы, и тогда даже широкий автобан становится похож на свою фотографию, с застывшим потоком авто. Хаос стремительного потока, суеты уличного движения проходит точку схлопывания, порог насыщения, становясь моментальным застывшим слепком самого себя, хотя, кажется, чего проще понять истину: в ведро бочку воды не вольешь. Но каждый автомобилист тщит себя надеждой: «Вот мне-то как раз повезет, авось проскачу».
Игра с хаосом, как игра со смертью, всегда опасна. Опасна заигрыванием с вышедшем из под контроля монстром непредсказуемости, несущим в пиковом своем проявлении паралич, смерть городу, когда все замирает, останавливается. Ни воды, ни электричества, ни продуктов, ни протока канализации, вывоза мусора, ни пожарных команд, на полиции. Распавшийся на клеточки огромный организм, где каждая клеточка, желая выжить, делается подобной раковой клетке.
Хаос приносит день: люди работают. Всяк стремится упорядочить свой процесс, но таких процессов сотни, тысячи и трудно их согласовать. Все хотят успеть первыми, сделать быстрей. То здесь то там вспыхивают пожары, срываются водопроводные краны, образуя миниатюрные ниагары, и горе соседям внизу! Разверзается прогнившая канализация, возникают скоропалительные споры, брань, скандалы, перерастающие в короткие стычки и кровавые драки, проходят политические манифестации, с угрожающей периодичностью превращающиеся в очередные революции. Город это еще и политическая работа, известная своей непредсказуемостью.
А рынки? Как можно забыть о горах плодов, развесистых тушах, равно как о продаже иных телес, об организованном хаосе преступности. О кучах мусора, о проваливающихся мостовых, о перманентности постоянных стоек, реконструкций, реставраций, модернизаций, благоустройства, ремонтов, переделок и правок в полном разгаре строительного хаоса, о стройках, брошенных на произвол судьбы, хиреющих зданиях, до которых никому нет дела, потому что нет денег, а денег нет потому что историческая застройка не окупается, как нет средств на кварталы бедноты, трущобы, пустыри, квадраты складов и развалины.
Даже легкий дождик напрягает ритмы города, вызывая множество задержек, опозданий «на пятнадцать минут». Что говорить о грозах и ливнях, коротких по меркам деревни, но вовсе останавливающих городскую жизнь на час другой, что само по себе катастрофа. Или снегопадах, наметающих сугробы до верхних этажей, превращая Город в один большой «зимний ГУЛАГ», если этот термин вообще уместен в поэтике свежевыпавшего снега. Или пришедшую тропическую жару посреди лета, растапливающую асфальт и заставляющей горожан передвигаться короткими перебежками от одного магазина с открытым холодильником до другого.
| | Комментариев: 0 | |
|
{"0":false,"o":30} |
{"0":false,"o":30} |
ОТЗЫВЫ 763 084
