Мила посмотрела на меня так, словно в ней что-то щелкнуло.
— Помнишь свою любимую часть из стихотворения о комплиментах? Ты должна по-настоящему гордиться собой, Лаура.
— Почему?
— Потому что ты сказала, что тебе было тяжело делать комплименты другим людям и говорить о них приятные вещи, и все же ты сказала все эти удивительные вещи о Магни. Теперь он знает, что ты была влюблена в него много лет, прежде чем выйти за него замуж, и что ты считала его самым красивым из всех мужчин.
— Настоящий гребаный принц, — тихо сказал Магни и опустил глаза.
Мила повернула к нему голову.
— Что ты сказал?
— Ничего.
Она снова зевнула.
— Магни, когда ты впервые понял, что любишь меня?
Он выглядел застигнутым врасплох.
— Эм, я не знаю.
Мила закрыла глаза и улыбнулась.
— Я поняла, что люблю тебя, когда мы сидели под звездами и разговаривали, и ты держал меня за руку. Я любил тебя, когда тебе пришлось уйти из школы, и ты подобрал меня и сказал, что возьмешь с собой на память. Ты больше ни с кем так не поступал, и это заставило меня почувствовать себя особенной.
— Ты особенная, — прошептал ей Магни. — Я сказал тебе, что думаю о тебе как о дочери.
Мила одарила его самой милой улыбкой.
— Это делает меня счастливой.
Кадык Магни дернулся у него на горле, и он наклонился и поцеловал ее в макушку.
Глаза Милы были прикрыты, когда она посмотрела на меня и снова зевнула.
— Лаура, когда ты поняла, что любишь Магни? Это было, когда он предпочел тебя твоей сестре?
Я не торопилась, прежде чем ответить.
— Нет, это было примерно через месяц после того, как мы поженились. Я неважно себя чувствовала, и он принес мне поднос с завтраком. Магни никогда не спрашивал меня, что мне нравится по утрам, но он выбрал мои любимые блюда.
Магни заерзал на своем сиденье.
— Не потребовалось много мозгов, чтобы сообразить. Ты каждый день в течение месяца выбирала на завтрак одни и те же четыре блюда.
Я посмотрела ему в глаза.
— Суть в том, что ты заметил.
Мила еще не закончила и спросила Магни.
— Когда ты понял, что любишь Лауру?
Магни почесал руку.
— Это долгая история.
— Расскажи нам.
— Это нехорошая история, и только Хан и Финн знают об этом.
— Мы никому не скажем, — пообещала Мила. — Ты можешь нам доверять.
Магни глубоко вздохнул.
— Хорошо, я расскажу тебе, но предупреждаю: я могу тебе не понравиться, когда ты услышишь правду.
Мое сердце учащенно забилось от серьезности его тона. Магни позволял нам увидеть, что находится за высокой стеной, которой он себя окружил, и я боялась дышать и пропустить хоть слово из того, что он говорил.
Глава 27
Завершение эры
Магни
— Все, кто знал моего отца, боялись его. Если они не боялись, то были дураками. Он был безжалостным, сильным, властным и часто жестоким, — сказал я Миле и Лауре, которые обе лежали на кровати и смотрели на меня широко открытыми глазами.
— Я был любимым сыном своего отца, и именно благодаря ему я вырос и стал лучшим бойцом в этой стране в раннем возрасте. Мой отец был неумолим и доводил и меня, и Хана до крайности. Поскольку Хан был его первенцем, ему всегда было хуже. Я полагаю, мой отец был таким же, как все правители до него; он хотел сохранить свое наследие. Мы с Ханом жалели, что нас, сыновей, не было рядом, чтобы разделить бремя его несбыточных ожиданий.
— Воспитание наследников престола было для него первостепенной задачей, и с того момента, как нам с Ханом исполнилось восемнадцать, он был одержим идеей, чтобы мы женились и завели собственных детей.
— Хан не проявлял никакого интереса к турнирам. Возможно, это был его собственный способ взбунтоваться, но он заплатил высокую цену. Наш отец делал все, чтобы оказать на него давление, обвинял его в гомосексуализме и унижал при любой возможности.
— Для меня все было ненамного лучше, но мы оба выдерживали его давление, пока мне не исполнилось двадцать три, а Хану — двадцать восемь. К тому времени наш отец стал еще более иррациональным и непредсказуемым, чем когда-либо. Он начал угрожать убить Хана, если тот не выполнит приказы. Чтобы снять давление с Хана, в том году я согласился драться за Лайлу Мишель. — Я сделал паузу и встретился взглядом с Лаурой. — По пути на свой первый бой я увидел тебя. — Мысленно я вспомнил четырнадцатилетнюю версию Лауры, которая смотрела на меня с такой тоской.
— Воспоминание о том, как тебе было девять и ты просила меня подождать тебя, никуда не делось. Я никогда не подтверждал, что буду ждать, но встреча с тобой в тот день что-то сделала со мной. В твоих глазах была такая боль и разочарование, как будто мы заключили договор, а я тебя подводил. — Я покачал головой. — Я не мог этого сделать.
Лаура и Мила обе пристально смотрели на меня, впитывая каждое мое слово.
— Мой отец пришел в ярость, когда я сказал ему, что отказываюсь от участия в турнире. Он приказал Хану драться вместо меня, а когда Хан отказался, они вдвоем вступили в рукопашную. — Я сжимал и разжимал руки, заставляя себя продолжать рассказывать о секрете, который так долго хранил.
— И снова наш отец угрожал убить Хана. Сначала я не думал, что он говорит серьезно, потому что он столько раз угрожал убить его. Однако на этот раз мой отец вытащил из-за голенища нож и ткнул им в направлении Хана. Хан был ошеломлен и не успел отскочить достаточно быстро, когда наш отец снова взмахнул ножом. Когда он порезал Хана во второй раз, его белая рубашка стала красной. Я действовал инстинктивно, сделав высокий удар ногой, чтобы отбить нож у отца, но это только заставило его наброситься на меня. Когда он напал, я увидел красное. Он уже пытался убить моего брата, а теперь пришел за мной.
— Что ты сделал? — прошептала Мила.
— Сначала я защищался и держался на расстоянии, пытаясь вразумить его. Но он продолжал кричать обо всех способах, которыми он убьет нас за невыполнение его приказов. Я позаботился о том, чтобы он больше никогда не смог причинить нам вреда.
Мила ахнула.
— Ты убил своего отца?
— Нет, я ранил его достаточно сильно, чтобы он не представлял для нас опасности.
— Так вот почему он пролежал в постели последние три года своей жизни? — спросила Лаура.
— Да, официально у него случился сердечный приступ, из-за которого он упал и поранился. Только Хан, Финн и я знали правду.
— Ух ты. — Лаура поднесла руку ко рту.
Мила нахмурилась.
— Какое все это имеет отношение к твоей любви к Лауре?
Я несколько раз моргнул.
— Эм, ну, потому что ты спросила, когда я понял, что люблю ее, и именно моя преданность ей заставила меня восстать против моего отца и отказаться бороться за Лайлу Мишель.
Мила повернула голову, чтобы посмотреть на Лауру.
— Верность — это то же самое, что любовь?
Брови Лауры сошлись на переносице.
— Я не уверена.
— Для меня это так, — сказал я. — Слова дешевы. Мне не нужно, чтобы люди говорили мне, что любят меня. Я бы предпочел, чтобы они показали это, проявив лояльность и оставаясь со мной несмотря ни на что.
Лаура бросила на меня недоверчивый взгляд.
— Сказал человек, который говорит о переезде на Аляску.
— Ты переезжаешь? — воскликнула Мила, задыхаясь.
Я зачесал волосы назад.
— Ничего страшного. Мне не следовало рассказывать тебе эту историю, извини. Как ты себя чувствуешь, Мила? Все еще болит?
Девочка проигнорировала мою попытку сменить тему.
— Ты переезжаешь?
Когда я посмотрел вниз, Мила поняла, что это правда. Ее громкое шмыганье носом заставило меня поднять голову и увидеть слезы, навернувшиеся на ее глаза.
— О, черт! Милая, я собирался потом поговорить с тобой об этом.
То же выражение обиды и разочарования, которое было на лице Лауры утром в день турнира Лейлы Мишель, теперь снова встретилось мне.