Проклятый Магазин 6: Теневой Капитал
Глава 1
Пересдача с пристрастием
Карета шла низко, над самыми крышами Чернопрудово. Кучер-скелет держал вожжи двумя пальцами, будто это не вожжи вовсе, а сигарета, и насвистывал сквозь пустую челюсть что-то похоронно-бодрое. Костяные лошади перебирали копытами туман, и мгла под ними поскрипывала, как свежий снег.
Эрранти сидела, упершись коленями в противоположное сидение. Потолок кареты трещал от каждого её вдоха. На полу между сапогами стоял фанерный ящик с печатью «Продукты 24». Она придерживала его ступней так, словно ящик мог сбежать.
— Нет, ты мне объясни, — Эрранти ткнула пальцем в запотевшее окошко, и стекло тут же пошло мелкой сеточкой. — Объясни мне, почему я так и не размазала ту выскочку с шишками по кафелю.
— Потому что Илтани запретила, — Каруми даже не подняла глаз от табличек. Она перебирала их на коленях, как пасьянс, и браслеты на её запястьях отбивали сухой ровный такт. — И потому что Шамхат выцарапает тебе глаза, если Котенок вдруг пострадает. И потому что у тебя есть подписанный отказ от претензий к его коту.
— К коту!
— К коту, декору и инвентарю. Ты сама приложила палец.
— Я приложила палец, потому что ты на меня смотрела, как на просроченный вексель.
— Ты и есть просроченный вексель, дорогая. Ты мне за прошлый месяц должна три дверных косяка и одну мраморную балюстраду.
Эрранти фыркнула так, что в карете запахло жжёной резиной. Латекс на перчатках чуть вспух, пошёл оранжевыми прожилками и опал обратно.
— Он торговался, — сказала она уже тише, с каким-то оскорблённым изумлением. — Каруми, этот прыщ в жилетке торговался с тобой. С тобой. Я видела, как у тебя глаз дёрнулся. И щёки покраснели.
— У меня ничего не дёргалось. И не краснело.
— Дёрнулся. Левый. Как у мытаря, которому вместо серебра свинец подсунули.
Каруми аккуратно сложила таблички стопкой и выровняла края ногтем. Рубин на её шее щёлкнул и мигнул два раза подряд, потом ещё раз, длинно.
— Он считает, — сказала она наконец, и в голосе прозвучало что-то, чего Эрранти раньше от сестры не слышала. Профессиональное раздражение, к которому примешано любопытство? Или нечто иное? — Он считает так, будто от каждой копейки зависит, будет ли у него завтра крыша. Это… забавно.
— Забавно, — передразнила Эрранти. — А девка его? Ты видела, как она меня за кулак поймала? Голыми пальцами, Каруми. У меня кулак в тот момент был как доменная печь, а она даже не поморщилась. Держит и смотрит, будто я ей пол испачкала.
— Только не говори, что эта дерзкая швабра тебе не понравилась.
— Мне по душе то, что внутри у швабры. Там что-то сидит, и это что-то очень хочет вылезти. Я такие вещи нутром чую, у меня у самой… — она осеклась и поправила перчатку. — Неважно.
Карету тряхнуло.
Сначала мягко, как на ухабе. Потом вторая волна ударила снизу, и ящик под ботинком Эрранти подпрыгнул на ладонь. Кучер перестал свистеть.
— Это что ещё за…
Снаружи хлопнуло. Звук вышел сухой и короткий, будто кто-то стукнул указкой по доске. За окном вспыхнуло белым, и мимо стекла пронеслось облачко крошки, мелкой, известковой, пахнущей школьным коридором.
— Мел, — Каруми выпрямилась. — Это мел.
Следующий разрыв лёг ближе. Меловая шрапнель хлестнула по борту, и на чёрном лаке что-то зашипело. Эрранти дёрнула шторку и увидела: в тумане между девятиэтажками разворачивались сетки. Ровные, геометрические, светящиеся тусклым белым, будто кто-то расчертил небо на клеточки, как тетрадный лист. По линиям бежали значки. Скобки, индексы, корни.
А под копытами лошадей проступала парабола.
Она висела в воздухе бледной дугой, и рядом с ней сама собой дописывалась формула: игрек равно минус-ка икс квадрат.
Та самая формула из учебников, описывающая баллистическое искривление.
Как только дуга коснулась правой пристяжной, воздух под лошадью просто перестал держать. Костяная кобыла провалилась вниз по этой проклятой кривой, рванула упряжь, и карета накренилась так, что Каруми съехала по скамье прямо на сестру.
— Он нас считает! — заорала Эрранти, перехватывая её за плечо. — Этот старый пердун нас по траектории считает!
— Не ори мне в ухо!
— А куда мне орать, в окно⁈
Кучер щёлкнул челюстью и кнутом одновременно, заложил вираж. Карета ушла вбок, между двумя панельками, так близко к балконам, что Эрранти увидела в чьём-то окне мужика в трусах с бутылкой кефира. Мужик посмотрел на летящий катафалк, на четырёх костяных лошадей, на здоровенную бабу в косухе, торчащую из окошка, и медленно отпил кефир.
Следующая сетка вспыхнула прямо перед ними. Одна из лошадей влетела в неё грудью. Формулы облепили её, как паутина, кости захрустели, и вся конструкция из рёбер и позвонков разлетелась осколками. Обломки посыпались вниз, на крыши гаражей.
— Минус одна лошадь, — пробормотала Каруми, вцепившись в поручень. — Это четыре шекеля. Нет, пять, у неё был серебряный налобник.
— Ты и сейчас считаешь⁈
— А что мне делать, молиться⁈
Эрранти выбила ногой дверцу. Ветер ворвался внутрь, мокрый, ледяной, с меловой пылью. Она высунулась наружу почти по пояс, сорвала с правой руки… нет, не сорвала, только оттянула край перчатки, совсем чуть-чуть, на два пальца. Из-под латекса выплеснулась полоса оранжевого огня и прошла через ближайшую сетку, как паяльник через пенопласт. Клеточки скукожились, формулы почернели и осыпались пеплом.
— Прекрати! — Каруми втащила её за ремень косухи. — Илтани тебя убьёт!
— Илтани далеко, а парабола близко!
Ещё один хлопок. Ещё одна россыпь мела по борту. Колесо, которое в воздухе вообще-то не должно было ни на что опираться, вдруг заскребло по невидимой оси координат, и звук вышел такой, будто кто-то провёл ногтем по стеклу длиной в километр.
Потом всё кончилось.
Сетки остались позади, повиснув над промзоной, как бельё на верёвке. Туман снова стал просто туманом. Кучер выровнял карету и с явным облегчением щёлкнул вожжами. Три уцелевшие лошади, хромая в воздухе, потянули её к дачному массиву.
Эрранти сидела на скамье, тяжело дыша, и смотрела на свою перчатку. Латекс светился, медленно остывая.
— Я его найду, — сказала она. — Я его лично найду.
— Найдёшь, найдёшь, — Каруми поправляла колье, пересчитывая подвески. Одной не хватало. Она начала высматривать ее на полу. — Только сначала доедем.
Особняк встретил их тишиной и запахом гари.
Карета опустилась на гравийную дорожку боком, как пьяный голубь. Колесо проворачивалось с сухим скрежетом, и со спиц капала густая серая взвесь, похожая на застывшую известь. Чёрный лак по всему левому борту покрылся ожогами: длинными, ровными, дугообразными, будто кто-то полоснул раскалённым циркулем. Лошади не ржали (хотя они вообще никогда не ржали), из их пустых глазниц валил сизый дым, и пах он жжёным графитом, как точилка на последнем уроке.
Эрранти вылезла первой, ударилась головой о раму, выругалась по-аккадски и сплюнула на гравий. Слюна вышла с кровью, и кровь эта едва заметно светилась в темноте.
— Ещё один интеграл по борту, — прорычала она, глядя куда-то в сторону Промтеха, — и я вобью их деканат в земную кору на два этажа. С подвалом и гардеробом. И даже с этой их столовой, где компот из сухофруктов.
Каруми спустилась следом, придерживая подол. Бордовый шёлк был весь в меловой пыли, и она отряхивала его короткими, точными движениями, как отряхивают дорогое пальто после маршрутки. Лицо у неё оставалось фарфоровым, спокойным, только браслеты звенели не в такт. Сбивались. Один отставал, другой спешил. В пальцах она уже вертела глиняный черепок и царапала по нему ногтем.
— Амортизация кареты: три серебряка, — диктовала она сама себе. — Сбитый график поставок: ещё два. Лошадь, налобник, подвеска с моего колье… Я внесу этот обстрел в дебиторскую задолженность Промтеха. С пени в четыреста процентов.