Annotation

Я - попаданка в магический мир, живу в полуразрушенной усадьбе вместе со слугами. И все, что у меня есть, - это яблочный сад перед домом, заросший и почти непригодный для восстановления. Почти, я сказала? Что ж, посмотрим, что тут можно сделать. Ведь я, попаданка, не привыкла сдаваться.

Надежда Соколова

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Конец ознакомительного фрагмента.

Надежда Соколова

Цветущее поместье мадам попаданки

Глава 1

Я сидела у печки, в старом кресле, которое Бертран починил ещё осенью, и смотрела в окно. Снег шёл третий день — тихо, ровно, без ветра, — и двор уже был завален по колено, а дорога к тракту исчезла совсем, растворилась в белом поле, слилась с белым небом. За окном не было видно ни забора, ни сарая, ни курятника — только белое, мягкое, густое, и в этом белом угадывались смутные силуэты: крыша флигеля, труба пристройки, верхушка старой яблони. Снег ложился на стекло пушистыми хлопьями, прилипал, сползал, оставляя мокрые дорожки, и я видела, как за окном медленно, беззвучно растут сугробы — они поднимались вдоль стены дома, наметались у крыльца, заваливали поленницу, и мне было тепло от одного взгляда на это белое спокойствие. В доме было тепло. Печка топилась с утра, и от неё шло ровное, живое тепло, которое расходилось по комнате, по стенам, по половицам. Я слышала, как потрескивают дрова, как гудит огонь в трубе, как где-то в глубине дома, в кладовой, тихо скребётся мышь — и этот звук не раздражал, а успокаивал, потому что он был частью дома, частью жизни, частью того, что я построила. Я держала в руках глиняную чашку с горячим чаем — тёмным, с травами Ирмы, с ложкой мёда, — и чувствовала, как тепло от чашки переходит в пальцы, в ладони, в грудь. Пахло дымом, воском, сушёными травами, яблоками. Пахло домом. И ещё пахло хлебом — тем самым, который пекли утром в большой печи, с хрустящей коркой, с мягким, тёплым мякишем, и я знала, что там, на кухне, он лежит под полотенцем, и его можно взять, отломить, намазать маслом, и от этого знания становилось ещё теплее.

Я думала о том, что удалось сделать. Не за год — за год я успела больше, чем за всю прежнюю жизнь. Я вспомнила себя на лестнице в подъезде — тридцать семь лет, офисный клерк, одинокая женщина в панельной девятиэтажке, без семьи, без дома, без будущего. Я вспомнила, как упала, как открыла глаза в чужом доме, как Марта сказала: «Хозяйка. Больше некому». Я вспомнила, как стояла в саду с топориком и ведром, не зная, выживу ли. Как лечила деревья, кормила землю, разбрасывала прикормку, ставила забор, собирала урожай. Как принимала людей — Сальму, Ивара и его сестёр, волков, эльфиек, поварих, Лису и Миру. Как платила налог, собирала оброк, продавала яблоки, шарлотки, сидр, мармелад. Как строила коровник, курятник, сеновал, свинарник, кузню, флигель. Как покупала скот, мебель, бельё, посуду. Как учила их делать шарлотку, штрудель, пастилу, фигурный мармелад, сидр. Как держала двор. И я вспоминала не сухие списки дел, а лица, руки, голоса.

Я помнила, как уставала до боли в спине, до дрожи в руках, до слёз — и как утром вставала и шла снова, потому что знала: если я не пойду, никто не пойдёт. И вот теперь я сидела в кресле, у печки, с чашкой чая, и снег шёл за окном, и было тихо, и я чувствовала, как во мне поднимается что-то большое, тёплое, похожее на благодарность — к себе, к ним, к этой земле, которая сначала не хотела меня принимать, а потом приняла.

Я думала о том, что теперь у меня есть. Дом, который стоит. Сад, который спит и ждёт весны. Земля, которая кормит. Деревни, которые платят. Скот, который растёт. Кладовые, которые полны. Погреб, в котором зреет вино. Флигель, который ждёт гостей. Двадцать человек, которые стали семьёй. Волки, эльфы, гномы, оборотни, люди. Все — разные. Все — чужие когда-то. Все — свои. И я думала: вот оно. То, ради чего мы работали. Не просто выживание. Не просто еда. А вот это — когда ты сидишь у печки, смотришь на снег, держишь чашку с чаем, и знаешь: за твоей спиной — дом. Тёплый. Полный. Живой. И там ждут. Двадцать человек. И чай. И хлеб. И разговоры. И жизнь. Я думала о том, как они ходят по этому дому — тихо, бережно, каждый знает своё место. Как утром кто-то первый растапливает печь, и я слышу, как звякает заслонка. Как пахнет кашей и молоком. Как Тирра, маленькая, бегает по коридору, и её шаги звучат как дождь по крыше. Как вечером все собираются в большой комнате, и кто-то рассказывает, и кто-то слушает, и огонь в печи гудит, и тени ходят по стенам, и я смотрю на них — на всех — и думаю: это моё. Не потому, что я купила или построила. А потому, что я вложила в это себя. Свои руки, свою спину, свой страх, свою надежду. И они ответили тем же. И теперь между нами — не долг, не расчёт, а что-то другое. Что-то, что не называется словом, но живёт в доме, в стенах, в воздухе, в запахе хлеба и дыма.

Но я думала и о том, что предстоит сделать. Весной — снова сад. Обрезать старые яблони, посадить новые, рыхлить, подкармливать, лечить. Снова огород. Копать, сеять, полоть, поливать. Снова стройка. Козлятник. Свинарник — расширить. Может, новый дом — если людей станет больше. Может, школа — для Тирры и других детей, которые родятся. Может, кузня — расширить. Может, мельница — чтобы молоть зерно самим. Дорога — укрепить, чтобы не размывало. Колодец — углубить. Крыша — перекрыть, если понадобится. Фундамент — укрепить. Мало ли что. И я думала об этом не со страхом, не с усталостью, а с каким-то тихим, ровным предвкушением. Как будто весна — это не работа, а встреча. С землёй, с деревьями, с собой. Я представляла, как выйду в сад, когда снег сойдёт и земля станет чёрной и влажной, как воткну лопату и почувствую, как она входит в землю — легко, с хрустом, — и как запахнет землёй, сырой и живой. Как обрежу старые ветки, и дерево вздохнёт, и весной даст новые побеги. Как посажу новые яблони — маленькие, тонкие, с корнями, завёрнутыми в мешковину, — и буду смотреть на них и думать: это на десять лет. Это для тех, кто придёт после. Это не для меня одной. И от этой мысли становилось не тяжело, а светло.

Я думала о вине. О бочках, которые стоят в погребе. О дрожжах, которые работают. О том, что весной вино будет готово. Что Готфрид приедет. Попробует. Купит. Продаст. При дворе. В столице. И тогда мы станем богатыми. По-настоящему. И тогда мы сможем больше. Больше земли. Больше скота. Больше людей. Больше домов. Больше деревень. Больше всего. Я представляла, как Готфрид стоит в погребе, держит глиняную чашку, нюхает, прищуривается, делает глоток — и молчит. А потом кивает. И это будет значить больше, чем любые слова. Я представляла, как вино уезжает — в бочках, на телегах, по тракту, который мы укрепим, — и как оно возвращается — деньгами, товарами, новыми людьми, новыми возможностями. И я думала: а что потом? Когда мы станем богатыми? Что мы будем делать? И ответ был простой: то же самое. Только больше. Больше садов, больше скота, больше домов, больше людей. Больше тепла. Больше хлеба. Больше жизни. Потому что дело не в богатстве. Дело в том, чтобы дом рос. Чтобы он становился больше, шире, теплее. Чтобы в нём было место для всех, кто придёт. И я знала, что мы справимся. Потому что мы уже справились с самым трудным — с началом. С тем, чтобы поверить, что это возможно. С тем, чтобы встать утром и пойти в сад. С тем, чтобы принять первого человека и сказать: «Оставайся». А всё остальное — это просто работа. Долгая, тяжёлая, но простая. И я сидела у печки, смотрела на снег, держала чашку с чаем, и знала: весной будет много дел. Но сейчас — зима. И сейчас — тихо. И это тоже часть дома. Часть жизни. Часть меня.

Я думала о графах. О Мортимере фон Штерне, который приезжал перед снегом с двумя сыновьями. Я вспомнила его — высокого, седого, с прямой спиной и глазами, которые смотрели не на меня, а сквозь меня, будто я была не женщиной, а полем, которое можно купить, домом, который можно оценить, выгодой, которую можно просчитать. Я вспомнила, как он ходил по двору, как трогал забор, как заглядывал в курятник, как считал — не вслух, но я видела, как шевелятся его губы, как он складывает в уме цифры. Я вспомнила его сыновей — один постарше, серьёзный, молчаливый, с такими же прямыми плечами, второй — младше, светловолосый, с любопытным взглядом, который задержался на Тирре, на яблонях, на дымящейся трубе кузни. Он вернётся весной. С бумагами. С предложениями. С сыновьями. Он хочет союза. Он хочет женить одного из них на мне. Я не знала, хочу ли я этого. Я не знала, нужен ли мне муж. Я не знала, нужен ли мне кто-то вообще. Но я знала: я не отдам ничего. Ни земли. Ни дома. Ни людей. Ни свободы. Если он предложит союз — я выслушаю. Если он предложит взять — я откажу. Потому что я — хозяйка. Настоящая. И я не клетка. Ни для кого. Я вспомнила, как он смотрел на мой сад — оценивающе, как на товар. Как он сказал: «У вас тут... необычно». И в этом «необычно» было столько всего — и удивление, и недоверие, и что-то похожее на уважение, которого он сам не ожидал. Я вспомнила, как он уезжал — сани, лошади, пар изо рта, — и как я стояла на крыльце и смотрела вслед, и думала: он вернётся. Они всегда возвращаются, когда видят, что можно взять. Но я не отдам. Я слишком много вложила в эту землю, в эти стены, в этих людей. Я слишком много ночей не спала, слишком много раз падала и вставала. И я не собиралась отдавать это никому — ни за бумаги, ни за титул, ни за красивые слова. Я думала: если он предложит союз — я выслушаю. Может быть, это будет честно. Может быть, это будет полезно. Может быть, это будет — для Тирры, для будущего. Но я не стану женой. Я останусь хозяйкой. И если он этого не поймёт — тем хуже для него.