И вот, когда первый месяц был уже на исходе, я сидел как-то в этой бухте у края зарослей вместе с одним канаком и поглядывал на восток. Я предложил ему табачку, и мы потолковали как умели. Этот канак лучше других понимал английскую речь.
Я спросил его, есть ли здесь где-нибудь дорога к востоку.
– Раньше была дорога, – сказал он. – Теперь дорога ушла.
– И никто здесь не ходит? – спросил я.
– Плохо ходить, – сказал он. – Много, много дьяволы.
– Вот как! – сказал я. – В этих кустах дьяволы водятся?
– Дьяволы мужчины, дьяволы женщины, много, много дьяволы, – сообщил мой собеседник. – Всегда там. Кто туда идти, назад не прийти.
Я подумал, что поскольку этот малый так хорошо осведомлен по части дьяволов и так охотно о них говорит, а это для канака редкость, то мне, пожалуй, стоит малость порасспросить его насчет меня самого и Юмы.
– А я тоже дьявол, ты как считаешь? – спросил я.
– Твой не дьявол, – постарался он меня успокоить. – Твой просто глупый человек.
– А Юма – она дьявол? – продолжал я расспрашивать его.
– Нет, нет, она не дьявол. Дьявол сидит кусты, – сказал молодой канак.
Я смотрел прямо перед собой на чащу по ту сторону бухты и вдруг увидел, как кусты на опушке раздвинулись, и Кейз с ружьем в руке ступил на черный, ослепительно сверкавший песок. На Кейзе была легкая белая куртка, ствол ружья поблескивал на солнце, вид у него был, прямо сказать, внушительный, и крабы так и кинулись от него врассыпную по своим расщелинам.
– Послушай, приятель, – сказал я канаку. – Ты что-то врешь. Вон, видишь, Эзе ходил туда и пришел обратно.
– Эзе не как другой. Эзе – Тияполо, – сказал мой собеседник. И, шепнув мне «прощай», скользнул в заросли.
Я следил за тем, как Кейз обошел бухту, держась подальше от накатывавшего на берег прибоя, и, не заметив меня, направился в сторону поселка. Он шел, глубоко задумавшись, и птицы, верно чувствуя это, прыгали по песку у самых его ног или с криками проносились у него над головой. Когда он проходил неподалеку от меня, я заметил, что губы у него шевелятся, словно он разговаривает сам с собой, и – что доставило мне особенное удовольствие – увидел и мою отметину, все еще красовавшуюся у него на лбу. Откроюсь вам до конца: меня очень подмывало всадить хороший заряд свинца в его гнусную рожу, только я тогда сдержался.
Все время, пока я наблюдал за ним, и потом, пока шел по его следам домой, я твердил про себя туземное словечко, которое хорошо запомнил: «тияполо». Чтобы не забыть, я еще придумал разложить его на составные части: «ты-я-поло».
– Юма, – спросил я, придя домой, – что значит «тияполо»?
– Дьявол, – сказала она.
– А я думал, что дьявол по-вашему будет «айту», – сказал я.
– Айту – тоже дьявол, только другой, – сказала она. – Айту живет в лес, ест канаки. А Тияполо – главный дьявол, дьяволов вождь, живет в дом, как ваш, христианский.
– Вон что, – сказал я. – Но мне это ничего не объясняет. Как это Кейз может быть тияполо?
– Он не тияполо, – сказала она. – Он вроде тияполо. Совсем похож. Вроде сын его. Эзе хочет, тияполо делает.
– Ловко устроился ваш Эзе, – сказал я. – И что же, к примеру, этот тияполо для него делает?
Тут она понесла всякий вздор – так и посыпались разные диковинные истории (вроде фокуса с монетой, которую Кейз, видите ли, вынул из головы мистера Тарлтона); многие из этих хитростей были для меня яснее ясного, но в других я не мог разобраться. А то, что более всего поражало канаков, совсем не казалось мне удивительным: какое, подумаешь, чудо, что Кейз может ходить в чащу, где якобы живут айту! Кое-кто из самых отчаянных смельчаков все же отважился сопровождать его и слышал, как он разговаривал с мертвецами и отдавал им приказания, а потом все эти смельчаки под его надежной охраной вернулись домой целыми и невредимыми. Говорили, что у него там, в чаще, есть часовня, в которой он поклоняется тияполо, и сам тияполо является ему. Другие же клялись, что в этом нет никакого колдовства, а что он совершает свои чудеса силой молитвы, и часовня – вовсе не часовня, а тюрьма, в которой он держит в заключении самого опасного айту. Наму тоже ходил однажды вместе с Кейзом в заросли и возвратился, славя Господа за эти чудеса. В общем, я начал мало-помалу понимать, какое положение занял в поселке этот человек и какими средствами он этого достиг. Я видел, что это – твердый орешек, однако не пал духом.
– Ну ладно, я сам погляжу на эту часовенку мистера Кейза, – сказал я. – Тогда увидим, так ли уж будут его прославлять.
При этих словах Юма впала в ужасное волнение: если я уйду в заросли, то никогда не возвращусь обратно; никто не смеет там появляться без дозволения тияполо.
– Ну а я положусь на Господа Бога, – сказал я. – Не такой уж я плохой малый, Юма, не хуже других, и бог, думается мне, не даст меня в обиду.
Она помолчала, ответила не сразу.
– Я вот так думай, – начала она очень торжественно и вдруг спросила: – Ваша Виктория – он большой вождь?
– Ну еще бы! – сказал я.
– Очень тебя любить? – продолжала Юма. Ухмыльнувшись, я заверил ее, что наша старушка королева относится ко мне с большой симпатией.
– Вот видишь, – сказала она. – Виктория – он большой вождь, очень тебя любить. И не может тебе помогай здесь, Фалеза. Никак не может помогай – далеко. Маэа – он меньше вождь, живет здесь. Любит тебя – делай тебе хорошо. Так и бог и тияполо. Бог – он большой вождь, много работа. Тияполо – он меньше вождь; любит делать разное, много старайся.
– Мне придется отдать тебя на выучку мистеру Тарлтону, Юма, – сказал я.
– Твоя теология дала течь.
Так мы проспорили с ней весь вечер, и она столько порассказала мне всяких историй об этой лесной чащобе и таящихся в ней опасностях, что всеми этими страхами едва не довела себя до полного расстройства. Я, понятно, не запомнил из них и половины, потому как не придавал большого значения ее россказням. Но две истории запали мне в голову.
Милях в шести от поселка есть небольшая, хорошо укрытая бухта; ее называют Фанга-Анаана, что значит «залив многих пещер». Я и сам видел эту бухту с моря, довольно близко – ближе мои матросы уже не отваживались к ней подойти. Это небольшая полоска желтого песка; вокруг нависли черные скалы с зияющими черными пастями пещер. На скалах высокие, оплетенные лианами деревья, а в середине каскадом низвергается большой ручей. Так вот, сказала Юма, однажды там проплывала лодка с шестью молодыми канаками из Фалезы, и все шесть, по словам Юмы, были «очень прекрасные» – на свою погибель. Дул крепкий ветер, море было бурное, гребцы очень устали и заморились, их томила жажда, так как у них кончился запас пресной воды, и, когда они проплывали мимо Фанга-Анаана и увидели светлый водопад и тенистый берег, один из них предложил высадиться и напиться, и так как это были отчаянные головы, то все согласились с ним, кроме самого молодого. Его звали Лоту. Это был хороший юноша, очень разумный. Он стал уговаривать остальных, объяснять им, что высаживаться на этот берег – безумие, ибо бухта населена духами, и дьяволами, и покойниками, и ни одной живой души нет здесь ближе, чем за шесть миль в одну сторону и за двенадцать – в другую. Но остальные только посмеялись его словам, ну, и раз их было пятеро, а он один, то они, понятно, подогнали лодку, причалили и высадились на берег. Это было необыкновенно приятное местечко, рассказывал Лоту, и вода чистая-чистая. Высадившись, они обошли всю бухту, но окружавшие ее скалы были неприступны, и от этого у них совсем полегчало на душе, и они уселись на берегу, чтобы подкрепиться пищей, которую захватили с собой. Однако не успели они присесть на песок, как из черной зияющей пасти одной из пещер появились шесть таких красивых девушек, каких они еще отродясь не видали: груди их были прекрасны, волосы украшены цветами, на шее ожерелья из алых семян. И девушки начали шутить с юношами, а юноши тоже отвечали им шутками. Все, кроме Лоту. Один Лоту понимал, что обыкновенная женщина не может находиться в таком месте, и убежал от них прочь; бросившись на дно лодки, он закрыл лицо руками и стал читать молитвы. И все время, пока там, на берегу, веселились, Лоту только и делал, что молился, и потому ничего больше не слышал и не видел, пока его приятели не возвратились к лодке и не растолкали его, после чего лодка снова вышла в открытое море, бухта опустела, и шесть девушек сгинули, словно их и не бывало. Но Лоту был ужасно напуган, особенно потому, что ни один из пятерых его друзей совсем ничего не помнил и все они были как пьяные: пели, смеялись и по-всякому дурачились в лодке. Ветер начал крепчать, поднялись невиданной высоты волны. В такую погоду ни один человек не стал бы править в открытое море, а поспешил бы скорее домой, но пятеро юношей были словно безумные и, поставив все паруса, гнали лодку прямо в открытое море. Лоту принялся вычерпывать из лодки воду. Никто и не подумал ему помочь, все по-прежнему только пели, забавлялись и, хохоча во всю глотку, несли какой-то несусветный вздор, совсем непонятный нормальному человеку. И так целый день Лоту, борясь за жизнь, вычерпывал воду из лодки, промок до нитки от пота и холодных морских брызг, но никто не обращал на него никакого внимания. И все они против всякого ожидания благополучно добрались в такую страшную бурю до Папа-Малулу, где пальмы так и скрипели, качаясь на ветру, и кокосовые орехи летали над поселком, словно пушечные ядра. Но в ту же ночь все пятеро юношей тяжко заболели, и уже до самой смерти никто из них не произнес больше ни единого разумного слова.
