Он замолчал надолго. Чекушка убывала медленно, по глотку.

И тут за моей спиной со стеллажа булькнуло:

— Юрок! Это ты, что ли? Голос вроде твой.

Дядя Юра не вздрогнул. Даже не повернул головы сразу. Сделал ещё глоток, вытер губы тыльной стороной ладони.

— Толян. А ты где?

— Да тут я, в банке. Отсюда не видно нихрена. Денчик, подвинь, будь человеком!

Я вздохнул, повернул банку на четверть оборота, чтобы лицо Толика смотрело на окошко. Дядя Юра заглянул в амбразуру, посмотрел на синюшную физиономию за мутным стеклом, на капроновую крышку, на плавающий укроп. И кивнул, как кивают знакомому в автобусе.

— Худой ты стал, Толь.

— Диета. Денчик жмётся, пиво не наливает.

Мы оба промолчали. Тема была не для чекушки.

— Ты как сам? — спросил Толян. — Прудик стоит?

— Стоит. Куда ему деться. — Дядя Юра снова приложился к чекушке. — Слоями пошёл, я тут рассказывал. Беспокойно на дне.

— Это из-за войны этой, — со знанием дела сообщил Толик. — Ботаны с дачницами сцепились, я слыхал. Ничего, порамсят и разойдутся, всегда так было.

Я переглянулся с Лерой. Она стояла, скрестив руки, и смотрела на происходящее так, как смотрят документалку про жизнь в глубоководных впадинах: не понимая половины, но с уважением.

Дядя Юра допил последний глоток, повертел пустую чекушку в пальцах и аккуратно поставил её на бетон у стены, горлышком вверх. Потом поднял ведро. Под мешковиной снова перевалилось.

— Я тебе так скажу, Денис, — произнёс он, глядя куда-то в туман за гаражами. — Когда два сома на дне яму делят, пескарям лучше в тину зарыться и жабрами не хлопать. Переждать. Сомы сами друг друга доедят, а ил останется. Ил и тина всегда остаются.

— Я и говорю, в тину, — немедленно поддержал Толик из банки. — Я Денчику сто раз говорил: сиди ровно, не отсвечивай. Он же молодой, горячий, ему всё бабки подавай.

— Ты мне про тину говорил ровно ноль раз.

— Значит, думал. Это считается.

Дядя Юра поднял ведро. Под мешковиной там снова перевалилось, тяжело, лениво, с мокрым шлепком. Он кивнул мне, кивнул Лере, которая в этот момент как раз высунулась из-за косяка, кивнул даже Фине, хотя видеть её с улицы не мог никак. Потом развернулся и зачавкал в туман, в сторону прудов. Туман перед ним расходился, и за ним же смыкался.

— «Та, что внучка», — повторила Лера задумчиво. — Мне не нравится эта формулировка.

— Да бог с ней, с внучкой… Мне вот не нравится ведро. Но он заплатил без сдачи, и это главное.

Я развернул Толика обратно к стене, проигнорировав его возмущённое бульканье, и глянул на часы. Семь минут второго. Касса плюс две нормальные продажи, два нормальных покупателя, одна нормальная голова. Ночь шла по-божески. Даже слишком.

Фина у батареи сняла с шеи наушники, повертела, надела обратно. Котя перебрался к ней на колени. Лера опять ушла в коридор, и я слышал, как она там стоит, не шевелясь, у тёплой стены.

За окошком туман лёг плотнее, прижался к стеклу и застыл. Я положил ладонь на холодную сталь прилавка, нащупал тумблер прожектора, просто чтобы знать, где он.

Я подвинул Толика ближе к стене и сел на табурет.

Часы показали час двадцать. Касса за ночь была смешная, рублей на восемьсот обычных и чуть больше с Нижнего, но я и не рассчитывал на джекпот. Эмбарго резало не только Сестёр с Профессором. По рядовому кассиру тоже нормально прилетело.

Я прикинул в уме, сколько процентов я теряю на каждой непроданной банке из Нижнего, и загрустил.

— Ден, — сказала Лера, не поворачивая головы. — У тебя лицо как у калькулятора, у которого села батарейка.

— Я домовитый.

— Ты жадный.

— Это синонимы с разной коннотацией.

— Ишь какие умные слова пошли.

Фина у батареи сидела тихо, обе ладони на Коте, глаза полуприкрыты.

Я собрался было достать конспект и ещё раз пройтись по формулам, когда по бетону крыльца простучали каблуки.

Причем с одинаковым интервалом, как у человека, который точно знает, сколько шагов до двери.

Котя под руками у Фины поднял голову и уставился на окошко. Лера коснулась кулона и тут же отдёрнула пальцы, будто обожглась холодом.

Я выглянул.

За стеклом стояла пожилая женщина. Сухая, прямая, в драповом пальто, которое помнило, наверное, ещё талоны на сахар. Поверх рукавов пальто были натянуты синие сатиновые нарукавники, те самые, которые носят бухгалтеры на старых фотографиях. Волосы собраны в пучок, на носу очки с толстыми стёклами. В одной руке папка на тесёмках, в другой логарифмическая линейка. Деревянная, с жёлтой шкалой, советская.

Запах пробился через щель лотка раньше, чем она открыла рот. Архивная пыль. Сухой мел. И валерьянка, аптечная, резкая, как в деканате перед сессией.

— Добрый вечер, молодой человек, — произнесла она ровным учительским голосом. — Татьяна Сергеевна, заместитель декана по специальному распределению. Я ненадолго.

Она смотрела на меня. Точнее, она смотрела чуть ниже моих глаз, на подбородок, и я почувствовал, себя как-то странно, будто меня вызвали к доске.

Лера за моей спиной тихо, но отчётливо сказала:

— Замдекана по спецраспределению у нас Пётр Николаевич. Мужчина, лысый такой и коренастый. Мы у него в сентябре подписывали индивидуальные планы.

— Пётр Николаевич исполняет обязанности, — не моргнув ответила женщина. Она даже не повернула головы в сторону Леры, продолжала изучать мой подбородок. — Временно. А я постоянная. У меня и печать с собой, если хотите.

— Не надо печать, — сказал я. — Что берём?

Она положила папку на стальной лоток, развязала тесёмки, не торопясь, и достала из папки лист с машинописным текстом. Пробежала его глазами, как будто сверялась.

— Бутыль спирта-абсолюта из Нижнего ящика. Либо, если абсолюта в наличии нет, концентрат кваса. Любой объём. Профессору нечем разводить мел, молодой человек. Нужно что-то достаточно едкое. Водой он не берётся, вода слишком… — она сделала паузу и подняла взгляд ровно до моих губ, — … слишком…

И замолчала.

Пауза тянулась. Я чувствовал её физически, как ком в горле. Слово само лезло на язык, круглое, готовое, услужливое…

Любое подошло бы, и она ждала любого. Ручка в её пальцах, которую я до этого не заметил, замерла над листом.

— Вы к нам как добирались, через Литейный или через дачи? — спросил я вместо этого, и голос у меня чуть сел.

Она моргнула. Один раз, медленно. Ручка опустилась.

— Через архив, — сказала она сухо. — Молодой человек, вы меня поняли. Абсолют или концентрат.

— Я вас прекрасно понял. Увы, эмбарго. — Я положил ладони на прилавок, чтобы они не делали ничего лишнего. — Шеф приказал гнать промтех шваброй, прямым текстом. Штраф десять тысяч, аннулирование стажа, в перспективе перевод на стипендию. Я вам даже спички продать не могу. Ничего личного, Татьяна Сергеевна. Регламент.

Она выслушала это с выражением человека, которому зачитывают расписание автобуса, которым он не поедет. Потом убрала лист обратно в папку, достала из внутреннего кармана пальто пачку купюр, перетянутую банковской бумажной лентой, и положила в лоток.

Сторублёвки. Бежевые, с Лениным в овале, образца тысяча девятьсот шестьдесят первого года. Хрустящие и с одинаковыми номерами по порядку, я видел край верхней.

Жаба внутри меня аж взбурлила. Я не нумизмат, но Авито за эту неделю открывал чаще, чем учебник, и примерно представлял, сколько стоит одна такая бумажка в идеальном состоянии. А тут их было сто.

Это перекрывало штраф, год аренды квартиры Влада, новый ноутбук и ещё оставалось.

— Штраф магазина я кладу в лоток наличными прямо сейчас, — сказала Татьяна Сергеевна тем же ровным голосом. — С запасом. Терминал примет, он принимает всё, что в ходу на Изнанке. Сдачу полностью забирай себе.

Терминал за моей спиной пискнул и выдал одну строчку, зелёную: