Но дни в любые годы летят, как стрела, и после короткого бабьего лета уже в октябре пали на землю снега. Государь, которого Пушкин позже окрестит «кочующим деспотом», в очередной раз покинул Петербург и умчался на конгресс в Троппау — перепуганная событиями в Неаполе и Португалии Австрия потребовала санкции на ввод войск в Италию.

Вот тут-то и жахнуло.

Вечером на третий день после Покрова Митяй вернулся из города взбудораженный:

— Батюшка Сергей Петрович! В лавках говорят, будто весь Семеновский полк взбунтовался!

— Семеновцы? Быть такого не может… А ну, позови Фому!

Казак явился довольный, как слон после мытья — не иначе, прижал в углу Стешу и дал волю рукам.

— Фома, возьми лошадь в конюшне, съезди, узнай, что у семеновцев творится.

— Ага, — обрадовался Рябыш, которого хлебом не корми, а дай верхом покрасоваться.

Фома вернулся довольно скоро:

— 1-я рота самовольно вышла на перекличку!

— Первая, государева? Ты ничего не попутал?

— Не, — осклабился Фома, показав щербину слева от выбитого зуба. — Стоят, требуют отменить смотр по десяткам на дому.

Шварц ввел в полку новые порядки, в том числе вот такие смотры, нигде больше не применявшиеся.

— А что офицеры?

— Уговаривают, да только солдаты не расходятся.

Кончилось тем, что роту (государеву!!!) препроводили в Петропавловскую крепость под конвоем лейб-гвардии Павловского полка.

На следующий день я сам поехал в Семеновский полк, узнать напрямую, что произошло, и застал еще более удивительную картину: вся площадь перед госпиталем наполнена неподвижно стоящими солдатами, в шинелях и без ружей.

— Что тут? — ухватил я знакомого поручика, бледного настолько, что мог прятаться в снегу.

— Беда, Сергей Петрович, беда!

— Да говорите толком!

— Весь полк из повиновения вышел, все четыре тысячи человек!

— Причина известна?

— Так вон причина, — поручик мотнул подбородком в сторону крыльца полковой канцелярии, где топтался Шварц, не делая распоряжений. — Нижние чины заявили, что не хотят более находиться под начальством Шварца и что исключая того готовы исполнять все, что им прикажут.

От крыльца отъехал всадник, в котором я узнал одного из ординарцев генерал-губернатора Милорадовича, взмахом руки поприветствовал его и буквально на ходу спросил последние новости.

— Полк требует освободить первую роту из крепости! Или сажать в крепость всех!

Ох, как обосрались господа генералы!

Будь Александр в городе, все бы обошлось — в полку его, надо признать, обожали и наверняка подчинились.

Но перепуганное событиями в Европе начальство, опасавшееся взять на себя ответственность, упекло весь полк в Петропавловку и отправило курьера с донесением к Александру. Курьер сумел задержаться на два дня, чем разгневал государя, чьим приказом велено было полк раскассировать — разослать нижних чинов по линейным полкам, офицеров также перевести в армию, новый полк набрать из лучших офицеров и рядовых гренадерского корпуса. Сотня «зачинщиков» и четверо офицеров отданы под суд, в том числе Шварц.

Решение потрясающее — руль внутренней политики крепко переложить вправо, а недовольных офицеров-семеновцев разбросать, как дрожжи в пивном котле, по армии.

Состоящий при генерал-фельдцехмейстере великом князе Михаиле Павловиче генерал-лейтенант Паскевич занимал скромный кабинет в правом флигеле недостроенного Михайловского дворца. Собственно говоря, весь дворец пока заключался в этом флигеле, остальные его части в лучшем случае стояли в лесах или вовсе выглядели, как ямы в земле.

Дел по артиллерийской части Иван Федорович касался не особо, тем более сегодня у него имелся приятный повод отложить на минутку дела — с эстафетой пришло письмо с юга, от давнего товарища графа Воронцова.

«…край, как меня ранее уверял князь Трубецкой, богатейший, ждет лишь искусной руки для развития в нем земледельческой и промышленной деятельности. Должен сказать, что почины князя возбудили мое любопытство сверх меры, и я, несколько пренебрегая обязанностями службы, сделал крюк и заехал осмотреть их.»

Паскевич не сдержал улыбку — да, там есть на что посмотреть! У него в поместьях достраивали уже пятую маслобойку, а свеклосахарные заводы исправно выдавали литые белые головы, завернутые в особую синюю бумагу, мелассу на корм скоту и сотни ведер спирта.

'…шоссе его превосходны и много дешевле известных мне способов. Помимо уже намеченных к строительству, я намерен проложить такое же вдоль крымского берега, где природа — сущий рай! Обязательно приезжай, дабы удостовериться самому, у меня же возникло намерение построить здесь большой летний дом, однако исполнение коего последует гораздо позже.

Еще скажу, что после долгих размышлений я решил последовать примеру князь-Сергея и сейчас тружусь над созданием в Одессе общества, посвященного хозяйству Южной России…'

Генерал улыбался уже во весь рот — странное дело, но с каждым годом знакомства с Трубецким его горизонт расширялся, а мыслить приходилось категориями не поместья, а государства.

«…по нашим же старым разговорам, скажу, что мнения своего я не переменил: солдат, который никогда еще палками наказан не был, гораздо способнее к чувствам амбиции, достойным настоящего воина и сына Отечества, и скорее можно ожидать от него хорошую службу и пример другим…»

Улыбка сползла с лица Паскевича, стоило лишь вспомнить «Семеновскую историю» — давняя мечта уничтожить произвол в наказании нижних чинов отодвигалась в неясное будущее. Замена старых, боевых офицеров на экзерцирмейстеров наоборот, привела к постоянным назначениям пятидесяти, ста, а то и двухсот палок! В муштру и фрунт вцепились бездарности, увидев шанс выслужится, и полезли наверх, создавая большинство…

«А раз они в большинстве, — завертелась в голове генерала крамольная мысль, — то из него стали выходить сильные в государстве, и после того никакая война не в состоянии придать ума в обучении войск.»

Да уж, наделали семеновцы делов… Перед глазами встал Александр с его отповедью пытавшимся защитить семеновцев:

— Никто на свете меня не убедит, чтобы сие происшествие было вымышлено солдатами или происходило единственно, как показывают, от жестокого обращения с оными полковника Шварца. По моему убеждению тут кроются другие причины, признаюсь, что я их приписываю тайным обществам.

А там, где сильные в государстве боятся тайных обществ, худо будет всем обществам, еще неизвестно, как у Воронцова обернется…

Эх, Трубецкой, Трубецкой… Во что ты нас втравил?

Станок взвизгнул, вздрогнул, но тут же заработал ровно, изредка поскрипывая. Засновал челнок, заходили ножевые рамы, затарахтела по приводным колесам свисавшая аж с потолка лента, составленная из тонких дощечек с дырками.

С вала, играя переливами на шелке, поползла узорчатая скатерть.

— Эка! — крякнул невысокий купчик в поддевке вызывающе малинового цвета.

На него снисходительно покосился управляющий Яковлевых, коим принадлежала Ярославская полотняная мануфактура. Прочие же приглашенные, купцы и приказчики, теребили бороды или усы, супясь на сияющего Кондрашова.

А супиться было с чего: после громадного зала прядильных станков, в котором могли поместиться две, а то и три мануфактурки присутствующих (ну, разве что кроме Яковлевской), после не меньшего зала станков ткацких Михаил Кириллович добивал гостей машиной, без человеческих рук выводившей сложный узор. Это ж надо, трех лет не прошло, как на волю выкупился, и уже второгильдейский, и на первую гильдию посматривает! Мануфактуру первеющую отстроил, кирпичную — на манер Александровской в Петербурге! Насады по Волге гоняет, через Марьинские каналы, до обеих столиц! Шибко Кондрашов размахнулся, того и гляди, всех проглотит. И как его унять, коли за ним целый князь стоит да генералы в чинах немалых?

Купчик дулся, дулся и выплеснул хоть что-то, на чем можно споткнуться: