Конклав клириков не проводился в Блэкбридже больше столетия. По городу уже разнеслась весть о том, что Патриарх со свитой священнослужителей и послушников прибыл на рассвете, в предрассветных сумерках. Ожидание столь благословенного дня вытеснило из людских сердец былую панику: какое зло посмеет явить свой лик ныне, когда здесь собрались самые благочестивые мужи королевства?
Эда и Бен укрылись в тени домов, не спуская глаз с мостовой.
Эда чувствовала себя сплошным кровоподтёком. Рана на голове, пусть и поверхностная, нестерпимо саднила всякий раз, когда она хмурилась или вскидывала брови. Ладонь Бена была испещрена тонкими глубокими бороздами от когтей демоницы, нижняя губа багрово распухла. Она невольно вспомнила о Лори, сгорающем в лихорадке от укуса исчадия: кто поручится, что раны от когтей высшего демона не несут в себе ту же тлетворную отраву?
Впрочем, после сегодняшнего дня это может потерять всякий смысл.
Блэкбридж предстал во всей красе: низкие тучи набухли скорым ливнем, воздух сделался тяжёлым от смутного предчувствия бури. Сегодня всё завершится. Так или иначе.
Прошлой ночью они уходили вверх по тайной винтовой лестнице Лича под глухие раскаты разъярённых голосов, сотрясавших коридор. Верхний люк запирался лишь на простую железную задвижку, и они кубарем вывалились прямо в подвал богатого особняка. Эда подозревала, что дом принадлежал самому Личу — в памяти смазанным пятном всплыли резная мебель и броские шпалеры, а секунду спустя истошный визг горничной заставил их выскочить на улицу, словно воров под покровом ночи. Они бежали сломя голову, пока в лёгких не кончился воздух, и без сил рухнули в каком-то глухом тупике.
Трипп привёл их обратно в опустевший дом охотника. Эда и Бен были так измотаны, что уснули прямо на полу соляра, вцепившись друг в друга.
Эда очнулась первой. Она молча глотала слёзы, глядя в пыльный потолок. Плакала о муках братьев. О своих собственных. О кипящей, едкой ярости, затапливавшей нутро всякий раз, когда она вспоминала, через что им пришлось пройти. И о Ките… Потому что малодушная часть её существа отчаянно надеялась застать его в этом пустом доме — с его привычной, разбойничьей усмешкой на губах.
«Вот ты где, дорогая».
В полумраке соляра она зажимала рот ладонью, силясь заглушить собственные рыдания.
Но сейчас, затаившись в тени переулка, Эда не чувствовала ничего. Она сомневалась, что сумеет выдавить хоть каплю слёз: всё внутри выгорело дотла. Вместо плоти и крови под рёбрами глухо выла ледяная пустота.
Когда Тенелль разрезала толпу и шагнула к ним, Эда без единого слова протянула ей увесистый осколок обсидиана.
— Вы сделали это?
— Сделали.
— И едва не сдохли, — хрипло добавил Бен.
Тенелль придирчиво смерила взглядом их ссадины и кровоподтёки:
— А вы ждали лёгкой прогулки?
— В делах с демонами лёгкого не бывает, — отрезала Эда. — Нам это ведомо лучше, чем кому бы то ни было. — Она передала командиру молоток и зубило.
— Хм. О тебе можно сказать многое, юная леди, но только не назвать трусихой.
Чертовски верно подмечено.
— Рада, что вы это заметили, командир. Мы идём?
Они держались в паре шагов позади Тенелль, пока та пересекала широкую мощёную площадь, где главные артерии Блэкбриджа сходились к храму и цитадели. Под сводами самого собора могло уместиться до тысячи прихожан, и неф был уже почти полон. Сквозь исполинские серебряные врата всё ещё пускали запоздалых гостей, но те были одеты с иголочки — очевидно, приглашённые господа. Простолюдинов же без церемоний заворачивали прочь.
И всё же оставшиеся снаружи зеваки не желали упускать редкий шанс увидеть Патриарха собственными глазами. Людское море шумело и бурлило, однако перед командиром в её начищенных латах толпа послушно расступалась, словно вода.
— Пропусти их, — бросила Тенелль, когда стоявший на ступенях караульный Клинок преградил дорогу Эде и Бену. Стражница с недоверием оглядела их потрёпанный вид, задержав взор на скверно спрятанном клинке Бена, но всё же посторонилась.
Внутри собор напоминал исполинскую гулкую каверну, наполнившуюся слитным ропотом сотен верных, рядами заполнивших жёсткие скамьи. Людей набилось куда больше, чем в тот день, когда они бежали отсюда. Бледный дневной свет, преломляясь в витражах, рассыпался по плитам пола ослепительными цветными пятнами. Высоко над головами золочёные карнизы венчали сводчатые нервюры потолка.
Тенелль двинулась вдоль боковой стены нефа, держась поодаль от толпы и направляясь к алтарному возвышению. На ходу она что-то вполголоса бросала застывшим у колонн часовым. Эда и Бен, натянув капюшоны по самые брови, ступали следом. Каждая мышца в теле Эды звенела от напряжения: она ежесекундно ждала, что придётся срываться на бег, или что кто-то узнает их лица и поднимет истошный крик. Тенелль ведь так и не сняла с семьи Шоу клеймо преступников.
Святые заступники, как же мне не хватает этого плаща.
Тревога оказалась напрасной. Горожане были слишком поглощены поиском свободных мест и взволнованным перешёптыванием. Фигуры Эды и Бена растворились среди колышущейся людской массы.
Тенелль остановилась в дюжине рядов от алтаря — достаточно близко, чтобы всё видеть как на ладони, но не настолько, чтобы броситься в глаза епископу. Эда и Бен послушно скользнули на край деревянной скамьи.
— Головы не задирать, — процедила командир сквозь зубы. — И меч держи наготове. — Секунда — и она растворилась среди караульных.
Они сели. Лишь спустя мгновение Эда почувствовала на себе пристальный, тяжёлый взгляд соседа по скамье. Она повернула голову. И едва не задохнулась от неожиданности.
— Варфоломей?..
Мужчина выглядел ещё бледнее, чем в ту ночь, когда переступил порог их лавки. Богатый плащ измялся, губы потрескались до крови, глаза провалились в тёмные глазницы. Он уставился на неё в немом, первобытном ужасе. А затем с деревянной неподвижностью уставился прямо перед собой:
— Не смей со мной заговаривать.
Она сжала кулаки:
— Ты… получил то, о чём просил?
Ей показалось, что он промолчит, но секунду спустя с его потрескавшихся губ сорвался сдавленный шелест:
— Да. О, да… Я желал, дабы этот человек пошёл по миру. Желал, чтобы его жизнь обратилась в пепел. Демон поклялся исполнить договор без прямого насилия над ним. — Варфоломей судорожно сглотнул: — И взамен он спалил дотла всю его семью. Сказали — случайный пожар. Но я знаю, что за этим стоял он! Я… я не желал этого! Я не это имел в виду!
Слова застряли у Эды в горле.
Дрожащими пальцами купец судорожно перебирал висевший на груди серебряный символ Веры. На его ладони алел свежий, сочащийся порез — прямо поверх старого, едва затянувшегося рубца.
Внутри неё с новой силой закипела холодная, ядовитая ненависть. Сама Эда никогда не была истовой прихожанкой, но то, с каким цинизмом Флориан Фейн растоптал веру этих несчастных людей, превратив святыню в богомерзкую бойню ради собственной алчности… Лицемерие, — с горечью подумала она. Желудок свело от отвращения.
Сколько жизней этот святоша уже успел отнять?
— Мне жаль, — тихо вымолвила она. — Обещаю: я положу этому конец.
Варфоломей недоумённо покосился на неё, но в этот миг глашатай велел прихожанам подняться для чтения строк из Кодекса. Следом зазвучали торжественные песнопения, взмывая к сводам пронзительными нотами благочестия. Мелодия показалась Эде знакомой, хотя слов она не знала. Какая-то часть её души малодушно завидовала тем, кто искренне верил в эти песнопения. Быть может, тогда выносить эту ношу было бы хоть немного легче.
Юные служки мерно раскачивали кадила по краям помоста. Пряный травяной фимиам клубился густыми удушливыми волнами, очищая храм тем самым непостижимым образом, который священные заветы полагали первостепенным.
А затем на середину помоста ступил Фейн.
Он казался ослепительным, незапятнанным светочем веры, пока чеканным шагом пересекал возвышение. Все взоры в зале прикипели к нему, стоило епископу занять место у золотого амвона: неподдельное благоговение и трепет перед пастырем, способным изгнать адскую нечисть одним лишь святым словом. Разрезанная щека бросалась в глаза, однако куда большее мстительное удовлетворение Эде доставляли багровые рваные отметины на его ухе — оставленные её собственными зубами. Следом за ним дюжина столь же торжественно облачённых клириков чинно расселась на скамьях правильным полукругом. В основном то были убелённые сединами старцы. Лица всех выражали подобающую моменту гробовую строгость.
