— Дорогая, умоляю. Ты видела размеры того арбалета у входа? — Он зашептал с убийственной, гробовой серьёзностью: — Этот мужлан явно что-то компенсирует.

Эда хохотала до тех пор, пока из глаз не брызнули слёзы. Кит довольно фыркал рядом. Постепенно приступ смеха угас, и они затихли бок о бок; лёгкая, безмятежная тишина опустилась на постель подобно первому зимнему снегу. Она разглядывала дубовые балки под потолком. Мерный треск огня в очаге и исходящий от Кита дурманящий запах озона и грозы быстро убаюкивали, увлекая в сонную дрёму.

Вслепую, повинуясь безотчётному порыву, Эда нащупала ладонь Кита. И услышала, как он едва слышно, изумлённо перевёл дыхание.

Его длинные пальцы властно переплелись с её пальцами — крепко, собственнически жадно:

— Спи.

Она честно попыталась. Минуты этак две.

— Кит, — позвала она шёпотом.

— Эда.

— Скажи мне, что значит мир’хан.

Его дыхание оборвалось. Ей показалось, что он так и оставит вопрос без ответа, но мгновение спустя он всё же глухо вымолвил:

— Это… ласковое обращение.

— Из тех, какими называют родных или друзей?

Осторожнее.

— Нет. Это… — Он осёкся на полуслове и судорожно сглотнул: — Не забивай себе голову. Засыпай, дорогая.

С его горячей ладонью, согревающей её пальцы, провалиться в сон оказалось так же легко, как дышать.

Глава 27

Эда уже не помнила, когда ей в последний раз выпадала роскошь просыпаться столь легко и естественно. Тело окутывало блаженное, ленивое тепло. Скудный дневной свет, цедившийся сквозь рамы, так живо напомнил её собственную спальню в старом доме, что на миг почудилось: она по-прежнему там. Вот-вот Бен позовёт её к завтраку или неуклюжие, тяжёлые шаги Лори сотрясут доски пола за дверью.

Но стоило проморгаться, как с каминной полки на неё воззрилась чудовищная щетинистая морда вепря. Всё пережитое хлынуло обратно удушливой волной: перекошенное яростью лицо епископа, исчадия с их жуткими, выпученными бельмами. Шелковистый шёпот мистера Ночи у самых волос:

«От тебя за версту разит им».

Кит.

Эда наконец поняла, откуда исходит этот согревающий жар. За ночь сильная рука обвила её талию, отделённая от её тела лишь тонким полотном простыни. Она лежала прижатой спиной к его широкой горячей груди.

Эда едва заметно шевельнулась. Кит недовольно заворчал сквозь сон. Уткнувшись носом в ложбинку за её ухом, он притянул её к себе ещё крепче. Вдоль рук Эды побежали крупные мурашки. Он всё ещё спит. Ей ещё ни разу не доводилось видеть его спящим.

Затаив дыхание, она осторожно повернула голову.

Брови Кита дрогнули от её движения, но он не проснулся. Витой рог глубоко вмялся в пуховую подушку. Смоляные шелковистые волосы разметались в сладостном беспорядке; чётко очерченные губы были самую малость приоткрыты, и сквозь них белел острый кончик клыка. Длинные тёмные ресницы мелко вздрагивали.

Во сне, лишённый всякого напускного лоска, Кит казался сокрушительно красив. Без привычной наглой ухмылки и лукавого прищура, за которыми он прятался от мира, перед ней лежал просто молодой мужчина — столь юный, что сквозь его черты явственно проглядывал мальчишка, которым он был когда-то. Ни когти, ни хвост не могли этого скрыть.

Он, должно быть, вымотался ничуть не меньше её самой, пусть и вовек не признал бы подобной слабости вслух. Вряд ли он имел обыкновение спать в присутствии чужаков. Но сейчас он спал.

— Прекрати пялиться на меня, бестолочь, — вдруг невнятно пробормотал Кит.

Эда испуганно вздрогнула:

— Я не пялилась!

— Пялилась.

Она сердито фыркнула и попыталась высвободиться из его хватки. Он не позволил.

Они лежали нос к носу, когда один полыхнувший огнём глаз лениво приоткрылся, и зрачок в нём хищно расширился:

— За подобное бесстыдное подглядывание у нас сажают к позорному столбу. В основном всяких похотливых извращенцев.

От его хриплого со сна голоса внизу живота разлился тягучий, дурманящий жар. Эда с трудом сглотнула:

— Уж чья бы корова мычала! А это ты как прикажешь называть? — Она выразительно ткнула пальцем в его руку, сковавшую её поперёк талии подобно стальному обручу.

— Ты потребовала, чтобы я оставался поверх одеяла. Условия договора соблюдены в точности.

— Как это по-демонически.

— М-м. — Он лениво моргнул: — Имеются возражения?

— Против столь вопиющей фамильярности? Следовало бы возразить.

— Как это по-человечески. — Его нос коснулся её носа. Эда сладко вздрогнула всем телом.

Её внезапно резанула мысль о том, насколько домашней, до боли супружеской казалась эта сцена. Когда мягкий утренний свет заливал стрельчатые переплёты окон, а снаружи звенели птичьи трели, было так легко обмануться. Эда позволила себе отдаться этой хрупкой грёзе: представить, будто этот богатый дом принадлежит ей, будто она просыпается в собственной постели рядом с мужчиной, который искренне любит её. С мужем, быть может.

Прежде она никогда всерьёз не задумывалась о замужестве. Всегда считала его недосягаемой роскошью — если вообще испытывала в нём нужду. Разве брак не был очередным Пактом, заурядной сделкой купли-продажи? Обещание защиты в обмен на ведение очага и рождение детей, союз кошельков и родовых связей. Ей претила сама мысль о том, чтобы снова связать себя по рукам и ногам долгами перед кем бы то ни было.

Удивительно, но здесь, в сонной предрассветной неге, эта мысль вдруг обрела щемящее, сладкое очарование. Она вгляделась в светящиеся глаза Кита. Связать себя узами ради любви, а не из первобытного страха… пожалуй, это было бы вовсе не так уж дурно.

Взгляд Эды споткнулся об его обломанный рог.

Её племя и его порода во многом походили друг на друга, но пропасть между ними было не перешагнуть. Робин ведь предупреждала её об этом. Способны ли демоны любить так, как любят смертные? Не ради плотских утех, не из коварного расчёта или ненасытного тщеславия, а просто потому, что сердце разрывается от этой немой потребности. Любить наперекор всякому рассудку и здравому смыслу — для них это наверняка сочли бы величайшей из слабостей.

Хватка Кита медленно ослабла. Рука соскользнула с её талии. Между двумя ударами сердца черты его лица подёрнулись дымкой, и он вновь стал смертным — вплоть до обычных, человеческих глаз. Он сел на постели и запустил пятерню в растрёпанные волосы.

Эда нахмурилась. Неужели её пристальный взгляд задел его? Она уже не раз видела его подлинный лик и знала его слишком хорошо, чтобы испытывать страх.

Если только он прячется не от меня.

Догадка обожгла своей очевидностью. Его неистовое желание показать ей театр; его съёмное жильё, доверху набитое картинами, шелками и диковинными безделушками. Выражение его лица, когда он заворожённо смотрел на закат над Блэкбриджем… Эда вспомнила их давний разговор, когда они только впервые выбрались в город. Он вскользь обмолвился о том, каким спасением людской мир служил для него в детстве. «Я бродил по грязным человеческим улицам и притворялся». Теперь смысл этих слов открылся с беспощадной ясностью.

Кит отчаянно жаждал быть человеком — признавал он это сам или нет.

Он прятался от самого себя.

— Полагаю, пора подкрепиться, — он легко поднялся на ноги, и вся его задумчивость слетела без следа: — Вам, смертным, ведь положено непрерывно набивать брюхо, не так ли?

Эда не отрывала от него глаз. Вся эта неземная, колдовская красота, всё это могущество… неужели они и впрямь ничего не значили для него?

— Должно быть. Который час?

— Далеко за полдень.

— Ох. Я и вправду зверски голодна.

— Ещё бы, бедняжка.

Кит отправился на поиски съестного, а она принялась исследовать комнату в надежде разжиться гребнем для волос. В комоде не нашлось ничего, кроме саше с сушёной лавандой да склянки с дурманящим розмариновым маслом. Зато за филигранной резной ширмой обнаружилась круглая лохань, и сердце Эды забилось от чистого восторга. Ей до дрожи хотелось смыть с себя въевшуюся копоть. Настоящей ванны она в жизни не принимала: оловянный таз да мокрая тряпка — вот и все её прежние омовения. А здесь стояла настоящая дубовая купель со стопкой чистого холста рядом!