Он и есть одна из твоих самых тёмных тайн, — елейным шёпотом напомнил мерзкий голос в голове.

Кто-то тронул струны лютни. Другой музыкант мерно, гулко забил в медный литавр. Поляну накрыл заливистый, задорный мотив. Хмель уже успел разойтись по жилам гуляк, и вокруг ревущего огня закружились первые плясуны. Какая-то женщина в пестрых многослойных юбках взвизгнула от восторга, кружась под руку с подругой и взбивая босыми пятками сухую землю. У Эды защемило сердце от этой бесшабашной, первобытной свободы.

Кит ловко выхватил кружку прямо у неё из пальцев.

— Эй!..

— Эта твоя заупокойная мина вгоняет меня в тоску.

— В таком случае я найду себе угол, где смогу тосковать в полном одиночестве.

Он рывком вздёрнул её на ноги, цепко сжав пальцы вокруг её локтя:

— Слишком поздно, дорогая. Ты уже заразила меня своей погребальной меланхолией. У нас нет иного выбора, кроме как немедленно выбить этот дурман.

— Вот как?

Не отрывая взгляда от её лица, Кит отступил на шаг назад и склонился в нарочито глубоком, изысканном поклоне. Эда судорожно сглотнула. Вдоль всего позвоночника пробежала мелкая, острая дрожь.

— Подаришь мне танец?

Она отчаянно попыталась призвать на помощь хоть одну благоразумную причину, по которой ей ни в коем случае не следовало танцевать с ним. Рот Эды приоткрылся — и захлопнулся сам собой. Кит замер в ожидании, не шевелясь. Было нечто запретное, греховное в том, как лорд демонов склонялся у её ног, словно заурядный смертный воздыхатель. И смотрел на неё снизу вверх с такой… неотступной, пожирающей сосредоточенностью. Будто она была единственным путеводным камнем посреди необъятного, непроглядного лабиринта тьмы.

— Я… я не умею плясать, — выдавила она наконец, сбиваясь на запинку. Вокруг них, подхваченные быстрой, ликующей трелью свирели, уже вовсю прыгали и кружились речники.

Губы Кита изогнулись в лукавой усмешке:

— От тебя этого и не требуется. Только не под правильную музыку и не в правильной компании.

Вызов. Откровенное искушение. Будь Эда благоразумна, она немедленно развернулась бы и ушла на «Ориану», оставив его на берегу. Плясать рука об руку с демоном у ревущего костра под лунным светом — вернейший способ превратиться в настоящую ведьму. Однако ребяческой гордыни и упрямства в ней было куда больше, чем благоразумия.

Она вырвала у него кружку, сделала два жадных, глубоких глотка, после чего решительно вложила пальцы в его раскрытую ладонь:

— Ну что ж, милорд. Покажи мне, как ты танцуешь.

Лицо Кита на мгновение дрогнуло, стоило ей назвать его «милордом», — эту мимолётную слабость Эда бережно отложила в памяти на будущее. В следующую секунду глаза его сузились, и он единым слитным рывком сорвал её с места.

Эда испуганно ойкнула. Он притянул её вплотную к себе. Она едва ли смыслила хоть что-то в придворных па или деревенских плясках, но это было совершенно неважно: Кит вёл её сквозь водоворот кружащихся тел с нечеловеческой, виртуозной ловкостью. В их движении не было заученного порядка, но они безупречно попадали в бешеный ритм музыки. Они то и дело проносились на волосок от других пар, но Кит всякий раз уводил их из-под удара — мягко и текуче, словно вода. Они кружились. Взмывали в поворотах. Это давалось так легко и невесомо, будто их ступни едва касались тверди. Быть может, так оно и было. Быть может, они оба танцевали прямо по воздуху.

Хмель сидра, багровые всполохи огня и весёлая бесшабашность мелодии наполняли иссушенную душу Эды, словно заброшенный колодец, изнывавший от жажды. Она грелась в лучах этой хрупкой, запретной отрады — и вдруг с изумлением поняла, что улыбается во весь рот. Музыка взмыла к неистовой крещендо, гуляки дружно захлопали в ладоши, и в ту же секунду Кит подхватил её за талию и оторвал от земли. Восторженный девичий визг сорвался с её губ, когда он закружил её в воздухе; пальцы Эды вцепились в его крепкие плечи. Праздник смазанными пятнами света и тени проносился мимо. Опускаясь обратно, она скользнула по его груди и оказалась намертво заперта в кольце его рук. Носки её сапог едва задевали траву. Его сердце бешено колотилось прямо о её рёбра. К этому она не была готова. С какой стати обычный танец заставил демона так неистово дышать?

Кит, казалось, напрочь забыл о том, что они стоят посреди хмельной людской толпы. Он просто сжимал её в объятиях, тяжело дыша через приоткрытые губы. Его глаза обратились в кипящую сырую лаву, пожирая её взгляд.

Улыбка сползла с лица Эды:

— Твои глаза. Кто-нибудь заметит.

Судя по всему, ему было плевать. Его руки сомкнулись на её талии ещё крепче — жадно, точно гибкие змеи:

— Когда ты смеёшься, ты совсем другая, — выдохнул он хрипло, со дна груди.

Они замерли, не в силах оторвать взгляда друг от друга. Его большой палец машинально, едва заметно поглаживал ложбинку у неё на пояснице — быть может, он и сам не отдавал себе отчёта в этом жесте. Если ты останешься в этих руках ещё хоть на миг, — предостерёг далёкий холодный голос на краю сознания, — ты поцелуешь его. И уже никогда не сможешь остановиться.

Сердце Эды пустилось вскачь; упёршись ладонями в его грудь, она изо всех сил оттолкнула его от себя. После мимолётного, глухого колебания Кит разжал пальцы.

— Я… Спасибо. За танец. Мне пора отдохнуть.

Эда бросилась прочь. Нет, я не бегу. Она просто и без того слишком засиделась у костра, и чем скорее она зароется с головой под шерстяное одеяло, тем лучше.

Но предостережение Робин звенело в ушах набатом: «Сердце стоит дороже любых отмеренных лет жизни, а вернуть его назад во сто крат труднее».

Ей потребовались все остатки воли, чтобы не оглянуться на одинокий тёмный силуэт Кита, застывший на фоне ревущего огня. Быть может, стоило обернуться. Быть может, это зрелище напомнило бы ей о том, кем он был на самом деле. Но вместо этого Эда провалилась в сон, храня на теле лишь призрачное прикосновение его рук и мучимое виной, малодушное желание — чтобы завтрашний день не наступал никогда.

Глава 19

Они простились с Робин; старуха пробормотала древнеуэслийское благословение и крепко сжала ладони Эды, прежде чем отпустить её в путь. Удача сопутствует тем, чьи деяния чисты.

По мере приближения к городу Эду всё неотступнее сверлила мысль: быть может, она добровольно мчится прямиком навстречу собственной гибели. Малодушная, трусливая часть её существа отчаянно жаждала сделать шаг назад — вернуться в спасительную тьму минувшей ночи, когда ничто за пределами пляшущего круга костра не имело значения и не казалось настоящим.

Как же ей хотелось, чтобы Кит мог говорить с ней в этом обличье. Неужели ты и вправду настолько уверен в себе, каким кажешься? — спросила бы она. Ты действительно веришь, что мы сумеем вытащить их? Куда ты пойдёшь, когда наш Пакт будет исполнен? Что ты сделаешь с теми пятьюдесятью годами, которые я тебе отдала? Будешь ли ты хоть изредка вспоминать обо мне?

Но Эде оставалось лишь молча глядеть на его смоляную гриву и чуткие бархатные уши, пока они мерной рысью продвигались вдоль берега. С того самого момента, как он явился на рассвете, Кит замкнулся в сухой, отчуждённой деловитости и едва удостаивал её взглядом. Что-то надломилось и встало наперекосяк после того, как она бросила его у костра. Или, напротив, последняя деталь головоломки наконец с глухим стуком встала на положенное место.

В Блэкбридже улицы казались подозрительно безлюдными. День выдался промозглым и сырым; над сонными канальными водами стелился вязкий туман. Страх сгущался в воздухе, словно грозовое марево перед бурей. И всё же, пока они с Китом пробирались к самому сердцу города, до слуха Эды долетали обрывки шёпота — сбивчивые, полные затаённой надежды пересуды. Весть о вечерней проповеди успела облететь трущобы.

Они добрались до высокой каменной ограды Ботанического сада. На каждом углу, обращённые к четырём сторонам света, несли дозор покрытые зелёной патиной изваяния почитаемых святых. Кит сбросил лошадиный морок у подножия святой Аврелии, чей каменный лик смотрел прямо на Великий храм и крепость Фелл. Без единого слова сгребя Эду в охапку, он совершил нечеловечески высокий прыжок, взмыв на покатые плечи святой. Внутренности Эды испуганно перевернулись — исключительно от дикого прыжка, внушала она себе, а вовсе не от того, что его руки обвили её талию.