Я делаю судорожный вдох, отчаянно пытаясь подавить панику, которая рвётся захватить власть над моим телом. Я не отвожу взгляда. Я не доставлю ему удовольствия увидеть мой страх.

— Я растил тебя гением, но никогда не обещал сделать свободной.

— Ты растил меня как бездушный инструмент!

— Я сделал тебя полезной для Селестары.

— Ты сотворил из меня монстра! И теперь ждёшь за это благодарности?!

— Монстра, да… но моего монстра. — Он медленно идёт вдоль края стола с ледяным спокойствием, от которого кровь стынет в жилах. — Всё, что ты из себя представляешь, каждая клетка твоего тела — всё это принадлежит мне.

— Без тебя я всё равно стала бы учёным… но мои руки не были бы запятнаны чужой кровью!

— Невинность — всего лишь иллюзия, дочь моя. — Он касается пальцами моей щеки. Без капли тепла. Словно ощупывает свой самый ценный боевой трофей. Я с отвращением отдёргиваю лицо. — Единственная осязаемая реальность в этом мире — это власть. — Теперь уже я издаю сухой, ядовитый смешок, напрочь лишённый веселья. — Я лишь хочу восстановить справедливость в этом новом мире. Принести мир, который способен дать только я.

— Изз, открой глаза, — глухо подаёт голос дед. — Арно готовил тебя, чтобы ты пошла по его стопам. Чтобы мир стал безопаснее.

— Дедушка…

— Мир? Справедливость? — взрывается Нил. — Ты называешь справедливостью план выкосить весь город и превратить жителей в стадо послушных мутантов?! Выдрать из них всё человеческое, чтобы наклепать себе послушных рабов?! — Он яростно тычет пальцем в застывших стражей, которые даже бровью не ведут на его обвинения.

— Человеческое… — Верховный комиссар презрительно кривит губы и возвращается к бару, чтобы допить остатки золотистого напитка. — Человеческая природа слаба, продажна и порочна. Я же предлагаю людям гармонию и баланс. Единую армию: без сословий, без нищеты, без разделения на городские кольца. Абсолютное равенство по моим чертежам.

— Равенство в скотском рабстве. В этом нет ни капли справедливости, — отрезает добытчик.

Дедушка обходит стол и делает шаг ко мне, начисто игнорируя предостерегающий окрик Арно. Его сухие, дрожащие пальцы с безграничной нежностью касаются моей щеки:

— Изз, умоляю тебя… ещё не поздно вернуться домой.

— Это место никогда не было моим домом. Оно всегда было тюрьмой.

— Ты мыслишь слишком узко, — снова берет слово Арно. — Я докажу, что истинное равновесие достижимо. Что каждого можно возвысить, перестроить и выдернуть из вечной нищеты.

— Ты обрекаешь их на убой! — Я со всей дури бью кулаком по столешнице. — Ты сдираешь с них личности, чтобы наделать пушечного мяса!

— А разве не лучше быть оружием, чем вечной жертвой? Разве не почётно служить высшей цели? Ты — мой абсолютный шедевр.

Я слушаю его и отказываюсь верить собственным ушам. Возможно, он действительно с колыбели вбивал мне в голову эти догмы: сделать Селестару совершенной. Принести порядок, баланс, новую форму бытия. Но каждая клетка моего естества кричит: это чудовищная ложь! Мир нельзя строить на вивисекции. То, к чему он стремится, превратит цивилизацию в мёртвый конвейер биороботов. Он выжжет дотла детскую чистоту, сострадание, страх, звонкий смех, любовь… Память мгновенно отбрасывает меня на два часа назад: я украдкой ловлю взгляд Нила, вспоминаю вкус его губ на своей коже, его дыхание. Всё это исчезнет навсегда.

Я пячусь назад, пока не упираюсь спиной в холодную стену. К горлу подступает удушливая, тошнотворная дурнота.

— Взгляни на меня, дочь. Посмотри мне в глаза и скажи: разве ты перестала быть частью меня?

Я опускаю взгляд на свои ладони. Одна — обычная человеческая рука. Вторая — серебристо-серая, отливающая мертвенным блеском самой Луны.

«Его абсолютный шедевр».

— Скажи, что это неправда, — выдыхаю я, переводя дикий взгляд с дедушки на Арно.

В тот роковой день аварии в лаборатории внезапно отказали защитные контуры. Я вспоминаю Катарину в камере биологической опасности. В воздухе ничего не ощущалось, но она вдохнула люминесцентные споры точно так же, как я. Те самые споры, которыми верховный комиссар намеревается заразить весь город. Те самые, которыми — теперь картина ясна до мельчайших деталей — он хладнокровно заразил меня первую! Лунная сыворотка выплеснулась мне на предплечье… прямого контакта с кровотоком через открытую рану не было, и всё же мутация пошла…

Я перевожу взгляд на Катарину. Она всё ещё лежит на полу, но её нога начинает конвульсивно, ритмично подёргиваться. Я живо представляю её лицо под забралом — изуродованное каменной коркой. В точности как кожа на моей руке.

Я вскидываю серую кисть прямо перед лицом Арно. Дыхание перехватывает от ужаса:

— Скажи, что это сделал не ты! — требую я ответа.

Брайс резко разворачивается к зятю, смотрит на мою руку, хмурится и медленно качает головой. После той мнимой катастрофы я годами прятала мутацию, из кожи вон лезла, лишь бы отец и дед ни за что не прознали о случившемся.

— Она… и есть субъект SXPS 252? — выдыхает Брайс осипшим голосом.

— А на ком, по-твоему, мне следовало ставить первый опыт? — цинично парирует Арно. — В её жилах течёт моя кровь. Она была живым доказательством того, как интеграция подействует на меня самого. И заодно — лучшим способом защитить её от кошмаров внешнего мира.

Этого не может быть. Это дурной сон, бред. Он…

— Не смей прикрывать это дерьмо любовью, Арно!

Я вздрагиваю от звука голоса дедушки. Он всегда говорил с зятем подчёркнуто уважительно, почти подобострастно, но сейчас его слова сочатся ледяной, клокочущей яростью. До меня наконец доходит: он тоже ничего об этом не знал.

— Ты прекрасно знаешь, что творится за пределами стен, — хладнокровно отбивает выпад верховный комиссар.

— Прекрасно знаю! И именно поэтому годами стоял за тобой горой! Но мы говорим о бесчеловечных опытах над твоей собственной дочерью!

— Иногда приходится приносить жертвы. Ты знаешь это не хуже меня, старик.

— Не смей читать мне нотации, щенок!

— Неужели мне придётся напомнить тебе, чьими именно руками была убита Эубеа Ландина?!

У меня перехватывает горло, глаза лезут на лоб. Ноги подкашиваются, и я оседаю на пол: колени просто отказываются держать мой вес. Нил отчаянно рвётся из захвата стража совсем рядом со мной, в его взгляде полыхает неприкрытая паника за меня. Но я не способна даже поднять на него глаза.

То, что Арно оказался кровожадным мясником, не стало для меня откровением, пусть правда о том, что я была лишь подопытной крысой, и вывернула меня наизнанку. Но то, что мой родной дедушка — наёмный убийца…

— Я сделал это ради тебя! — кричит Брайс, срывая голос. — Потому что эта женщина никогда бы не пошла на оправданный риск! Она была не способна переступить через свои жалкие принципы, чтобы защитить нас от…

Дикий, утробный рык заставляет меня моментально вскинуть голову. Обострённые мутацией чувства улавливают движение раньше, чем мозг успевает его обработать: обезумевшая Катарина уже занесла лапы для броска. Я не успеваю даже вскочить на ноги, как обезумевшая учёная с чудовищной силой врезается в моего деда.

Верховный комиссар издаёт яростный рык боли — словно полоснули по его собственному телу, — и с размаху отшвыривает Катарину в сторону. Дедушка валится на пол: через всё его лицо тянется глубокая рваная рана, кровь хлещет ручьём, но ранение вроде бы не смертельно.

Я на четвереньках ползу к Брайсу, пока верховный комиссар сходится в рукопашной с мутировавшей повстанкой.

— Ката, твою мать, что ты творишь?! — орёт Умбраль, отчаянно извиваясь под весом удерживающего его стража.

Тяжёлый бронированный кулак Арно со страшной силой впечатывается в шлем мятежницы, разнося металлопластик вдребезги с первого удара. Воздух застревает у меня в глотке при виде того, что открывается под разбитым забралом.

— Твою же мать… — выдыхает Нил.

Обезображенная половина лица, затянутая серой коркой, — далеко не самое жуткое. Куда страшнее её остекленевшие, безумные глаза. Череп пошёл уродливыми буграми, волосы клочьями осыпаются на плечи. Она задирает верхнюю губу, обнажая оскаленные зубы, и, захлёбываясь белой пеной, с яростным шипением снова бросается на верховного комиссара.