Мимо проносятся силуэты каких-то полярных тварей, смазываясь в мутные серые пятна. Есть ли среди них мутанты? Знать не хочу.

Я разворачиваю байк лишь тогда, когда в глазах начинает темнеть от перегрузки. Я прекрасно понимаю: вернуться в Иберион в одиночку мне не под силу. Но и сгнить заживо в Полярной пустыне, спасаясь бегством от самого себя, — не выход.

Я загоняю глайдер на парковочное место. Снаружи никого нет, впрочем, ничего другого я и не ждал. Прохожу через декомпрессионную камеру, срываю с себя шлем и тяжёлые термоперчатки, со злостью швырнув их в угол. Куда идти — без понятия, поэтому я остаюсь в общем зале, где мы держали совет с отрядом Вентии. Подхожу к распределителю воды и жадно приникаю к крану; во рту пересохло настолько, что язык прилипает к нёбу, хотя я даже не замечал жажды. Наполняю второй стакан и опускаюсь на лавку, заставляя себя пить мелкими глотками.

И только тут замечаю, что в зале не один. Изз сидит напротив и буравит меня воспалёнными, покрасневшими глазами. Она ревела белугой, но мне на это глубоко плевать.

Я тут же вскакиваю на ноги. Находиться с ней в одном помещении выше моих сил.

Слышу, как скрипит скамья под её весом:

— Нил, подожди.

Я не сбавляю шага, направляясь к выходу. От её голоса внутри всё переворачивается, я не желаю слышать ни звука. Пальцы уже почти касаются дверного сенсора, когда она хватает меня за предплечье. Ледяное прикосновение её мутировавшей руки заставляет меня замереть.

— Пожалуйста, Нил, я…

— Что? — Я резко разворачиваюсь, с ненавистью глядя ей в лицо. — Опять попытаешься запудрить мне мозги, как это делает твой папаша? Это ваш фамильный конёк, да, Рейвен?

Невыносимая боль, вспыхнувшая в её глазах от моих слов, должна была бы уколоть совесть, но прямо сейчас я одержим одной мыслью: вернуть ей хотя бы каплю той агонии, которую она обрушила на меня. Той боли, которую она вместе со своим отцом годами причиняла ни в чём не повинным людям.

— Просто выслушай меня. Потом можешь ненавидеть сколько влезет.

Её голос звенит от неприкрытой горечи. Я скрещиваю руки на груди, приваливаюсь спиной к краю стола и демонстративно смериваю её холодным, скучающим взглядом, делая одолжение.

— То, что я скажу, — не попытка оправдаться. Я уже немного рассказывала тебе о своём детстве. Мама умерла, когда я была совсем крохой, меня растили отец и дедушка. Но, как ты уже понял, Арно никогда не видел во мне дочь — только удобный инструмент.

Я не шевелюсь. Ни слова в ответ, ни единого движения мускулов на лице. Хотя внутри неприятно скребёт мысль: каково это вообще — расти без материнской ласки и с пелёнок понимать, что собственному отцу ты на хрен не сдалась?

— Раз твой отец такое чудовище, какого чёрта ты плясала под его дудку?

Изз распахивает глаза, искренне опешив:

— Откуда мне было знать, что он чудовище, если ничего другого в своей жизни я попросту не видела?

— Потому что… — Аргументы застревают в горле раньше, чем я успеваю их сформулировать.

В детстве у меня был старший брат, любящие родители, а по соседству жили десятки других семей из ядра. Мне было с чем сравнивать. Её же Арно с самого рождения замуровал в стерильной стеклянной колбе. Она отворачивается и медленно идёт в противоположный угол отсека:

— Дедушка по-настоящему любил меня. Он всегда был рядом, когда Арно пропадал неделями, и неизменно выгораживал отца. Твердил мне, что его бесконечные командировки необходимы, ведь он обязан служить всему народу Ибериона. Когда меня перевели в лабораторию, я поверила этим сказкам. Мне приходилось дневать и ночевать на работе, отдавая все силы исследованиям ради улучшения жизни иберийцев. Я почти перестала видеть дедушку — доходило до того, что мы неделями не перекидывались ничем, кроме дежурных приветствий. Этот опыт вбил мне в голову постулат: чувства, как и говорил Арно, лишь путаются под ногами и мешают великой цели. И Лизара Рейвен свято верила, что таков закон жизни. Что это правильно. Что такова цена взросления. И я похоронила Изз внутри себя, чтобы стать образцовым селеноинженером.

— Когда лунные добытчики возвращаются из рейдов, — она резко оборачивается и смотрит мне прямо в душу, — вы поголовно проходите медицинское освидетельствование. Я лично руководила исследовательской группой: мы забирали образцы крови на предмет контакта с лунными фракциями, чтобы отслеживать динамику мутаций и изолировать угрозу при необходимости. Именно там я познакомилась с Ньелит. Она была лунным добытчиком. И единственной подругой за всю мою жизнь. В её крови обнаружили следы вольтраксита. Я поклялась ей, что с ней ничего дурного не случится… — Её голос надламывается. В глазах стоят слёзы, и эта немая боль едва не пробивает брешь в ледяной броне, которой я от неё отгородился. — А потом она просто исчезла. Мне объявили, что её срочно перебросили на экстренное задание. Но однажды в бумагах отца я совершенно случайно наткнулась на секретный отчёт… и узнала, что её упекли в изолятор для вивисекции…

Приблизившись, она быстро перебирает пальцами светящиеся символы на экране ТПУ. Выуживает нужный файл из архива и выводит перед моими глазами развёрнутую голограмму документа:

BETA97 задержана после выявления аномально высокой концентрации вольтраксита по итогам экспедиции в Огненную пустыню. Зафиксированные показатели свидетельствуют о ранней стадии биоэнергетической интеграции, сопровождающейся изменениями периферической электрической активности и атипичными реакциями организма. Ввиду риска неконтролируемого развития интеграции — от спонтанного проявления аномальных способностей до необратимой мутации — санкционирован перевод субъекта в камеру высокого уровня биологической опасности Лаборатории 13 для углублённого наблюдения. BETA97 поступила в сознании, контактна, ориентирована в пространстве; наблюдаются признаки стресса при отсутствии видимых физических деформаций. Исследовательская группа запросила разрешение на протокол контролируемой стимуляции с целью выяснить, возможна ли спонтанная стабилизация вольтраксита либо процесс перейдёт в критическую фазу. Рекомендовано приступить к реализации Фазы 1 до преодоления безопасных пороговых значений интеграции.

Одним взмахом руки Изз сменяет проекцию на следующий отчёт:

Секретный отчёт проекта «Селена» 5986K. Субъект BETA97. Морфологические изменения, зафиксированные за последние часы, демонстрируют критическое отклонение от параметров человеческой физиологии, выраженное в хаотичном разрастании тканей и биоэнергетических реакциях, превышающих пределы стабильности. Поведенческие паттерны свидетельствуют о полной деградации сознания. Мутация признана необратимой, агрессивной и не поддающейся стандартным протоколам купирования.

Изз гасит ТПУ. Несколько секунд она отрешённо смотрит в пустоту, пока я пытаюсь уложить прочитанное в голове.

— Они превратили её в монстра, — едва слышно шепчет она, и в её голосе сквозит неподдельный надрыв. — И я выпустила её. Чтобы дать ей хоть какой-то шанс на спасение, совершенно не думая о последствиях. Я узнала её мгновенно, едва взглянув сквозь смотровое стекло бокса. От неё прежней не осталось ничего, но эти глаза… Я бы ни за что на свете их не перепутала. Эту гетерохромию невозможно стереть из памяти. Я до сих пор отчётливо вижу её взгляд: один глаз карий, а другой — пронзительно-голубой.

Она делает несколько шагов назад, снова увеличивая разделяющее нас расстояние, опускается на скамью и прячет лицо в ладонях.

Я не свожу с неё глаз. В памяти вспыхивает давнее воспоминание, и детали мозаики с щелчком встают на свои места. Она выпустила на волю тварь, которая прорвалась в трущобы ядра и которую показательно расстрелял патруль стражей.

— Именно в тот день до меня наконец дошло: настоящее чудовище — это мой собственный отец.

— И ты считаешь, что выпустить её на волю было лучшим решением?

— Я знаю, что её застрелили. И вина за это до сих пор жрёт меня заживо, но то существо уже не было моей подругой. Это была больше не Ньелит. У меня просто не хватило духу прекратить её мучения. Наверное, я должна была сделать это сама, но я… — Она опускает взгляд на свои ладони. — Как вообще можно пойти на такое?